Он начинает пятнадцатиминутную лекцию о компьютерном программировании, понятную лишь посвященным. Никто из нас его не слушает.

– Похоже, яблоко от яблони недалеко упало, – замечаю я.

– На самом деле я работаю на компанию «Эдоби»,[21] – замечает Генри.

Смеемся только мы с Тео. Интересно, а Генри кто‑нибудь ставил диагноз?

– Вы женились второй раз, не так ли?

Я смотрю на Эмму.

– Да. У меня две дочери, – отвечает он и тут же добавляет: – Вдобавок, разумеется, к двум сыновьям.

– Разумеется, – подтверждаю я и разламываю пирожное пополам. – Когда вы уезжаете?

– Оливер! – одергивает меня Эмма.

Генри смеется.

– Все зависит от того, как долго продлится суд. – Он откидывается на стуле. – Эмма, ужин был великолепен.

«Подожди до Синей пятницы!» – думаю я.

– Мне стоит подыскать гостиницу. Я не спал целых тридцать шесть часов и валюсь с ног от усталости, – признается Генри.

– Оставайся здесь, – приглашает Эмма, и мы оба – и я, и Генри – удивленно смотрим на нее. – Глупо заставлять тебя тащиться бог знает куда, если завтра утром мы вместе едем в суд, ведь так? Тео, отец будет спать у тебя в комнате, а ты ляжешь на диване.

– Что? – возмущается Тео. – Почему это я должен уступить свою комнату? Почему не Джейкоб?

– Поставлю вопрос по‑другому, – отвечает Эмма. – Ты станешь спать на диване или будешь помогать мне успокаивать Джейкоба после очередного приступа?

Тео, разозлившись, вскакивает из‑за стола.

– Где взять чертовы подушки?

– Я никого не хочу… – начинает Генри.

– Эмма, – вмешиваюсь я, – можно тебя на минутку?

– Сейчас. Ты хотел поговорить о свидетельских показаниях? – Она поворачивается к Джейкобу. – Дорогой, ты не мог бы убрать со стола и загрузить посудомоечную машину?

Джейкоб встает и начинает убирать посуду, а я тяну Эмму наверх.

– Нужно найти спокойное место, – говорю я и веду женщину в ее собственную спальню.

Раньше я никогда не заходил сюда. Тут тихо, все в прохладных зеленых и бирюзовых тонах. На комоде дзэн‑сад с грабелькой и тремя черными камнями. На песке кто‑то написал «НА ПОМОЩЬ!».

– Я волнуюсь только о перекрестном допросе, – признается Эмма.

И это единственное, что она успевает сказать, прежде чем я хватаю ее в охапку и целую. И тоже не слишком нежно. Как будто изливаю на нее переполняющие меня чувства, которые не могу выразить словами.

Когда она высвобождается из моих объятий, губы у нее розовые и припухшие, и я тут же снова бросаюсь к ней, но она кладет руку мне на грудь, чтобы сдержать мой порыв.

– Боже мой! – На ее лице появляется улыбка. – Ты ревнуешь!

– А к чему, черт побери, все эти экивоки? «Глупо заставлять тебя тащиться…»

– Так и есть. Он отец мальчиков, а не просто посторонний с улицы.

– Значит, он будет спать здесь, прямо за этой стеной?

– «Спать» – ключевое слово в этом предложении, – говорит Эмма. – Он здесь ради Джейкоба. Поверь мне, у Генри нет скрытых мотивов.

– Но раньше ты его любила.

Она удивленно приподнимает брови.

– Неужели ты думаешь, что я все пятнадцать лет сидела и тосковала по нему? Ждала момента, когда он опять войдет в эти двери, чтобы я могла спрятать его наверху в спальне и соблазнить?

– Нет, – отвечаю я.