Она секунду пристально смотрит на меня и заливается смехом.

– Ты не видел его идеальную маленькую женушку и идеальных дочурок. Поверь мне, Оливер, я не являюсь любовью всей его жизни, той, что он не может забыть.

– Ты моя любовь, – признаюсь я.

Улыбка сползает с ее лица. Она встает на цыпочки и целует меня в ответ.

– Разве это тебе не нужно?

Мы оба вздрагивает от голоса Джейкоба и отстраняемся друг от друга. Он стоит в дверях, одна рука лежит на ручке двери, в другой он держит мой портфель.

– Ты только что… – Он подыскивает слова. – Вы двое…

Не говоря больше ни слова, он с такой силой швыряет в меня портфель, что я охаю, когда его ловлю. Он бежит по коридору в свою комнату и хлопает дверью.

– Что он видел? – лихорадочно спрашивает Эмма. – Когда он вошел?

Внезапно в дверях появляется Генри. Он озадаченно смотрит в ту сторону, где скрылся Джейкоб, потом переводит взгляд на Эмму.

– У вас все в порядке?

Эмма поворачивается ко мне.

– Думаю, тебе лучше поехать домой, – говорит она.

Эмма

Когда я вхожу в комнату Джейкоба, он согнулся над столом, мурлычет себе под нос песню Боба Марли и яростно пишет поперек зеленой книги для записей:

1, 1, 2, 3, 5, 8, 13, 21, 34, 55, 89, 144, 233

Я беру из его рук карандаш, и он поворачивается на своем вращающемся стуле.

– «Я сделала тебя рогоносцем, милый?» – с горечью произносит он.

– Никаких цитат из фильмов, – говорю я Джейкобу. – Особенно из «Остина Пауэрса». Я знаю, что ты расстроен.

– Еще бы! Я‑то думаю, что мама обсуждает с моим адвокатом свидетельские показания, которые будет давать в суде, а вместо этого она засовывает ему в горло свой язык! Да, есть от чего расстроиться.

Я усмиряю вспыхнувшую внутри злость.

– Во‑первых, я абсолютно готова давать показания. Во‑вторых, я не собиралась его целовать. Само собой получилось.

– Такие вещи сами собой не случаются, – возражает Джейкоб. – Ты либо хочешь, чтобы это произошло, либо нет.

– Что ж, тогда ладно: думаю, за пятнадцать лет одиночества я заслужила, чтобы кто‑то обратил на меня внимание.

– Не «кто‑то», – говорит он, – а мой адвокат.

– Он всецело поглощен твоим делом, Джейкоб.

– Да плевать на него! Если он не будет справляться, я всегда могу его уволить. Но ты, – вопит он, – как ты могла так со мной поступить? Ты моя мать!

Я встаю лицом к нему, так близко, что наши пальцы ног соприкасаются.

– Мать, которая положила на алтарь всю свою жизнь, чтобы заботиться о тебе, – отвечаю я. – Мать, которая настолько тебя любит, что не задумываясь поменялась бы с тобой местами. Но это не означает, что я не заслуживаю счастья.

– Что ж, надеюсь, ты будешь на седьмом небе, когда я проиграю этот суд из‑за того, что ты была слишком занята развратом.

И вдруг я отвешиваю ему пощечину.

Не знаю, кто из нас больше удивлен. Я никогда в жизни не била Джейкоба. Он прижимает ладонь к щеке, где алеет отпечаток моей ладони.

– Прости! Боже мой, Джейкоб, прости меня! – извиняюсь я, и слова наскакивают друг на друга. Я убираю его руку, чтобы посмотреть на дело рук своих. – Сейчас принесу льда, – говорю я, а он смотрит на меня так, как будто никогда раньше не видел.

Поэтому, вместо того чтобы уйти, я сажусь на кровать и прижимаю его к себе, как делала в детстве, когда он был еще маленьким, а окружающий мир слишком огромным для него.