Девушка с трудом положила ящик на столешницу и снова вернулась к покойнику.

— Юрочка, — пожаловалась она. — Зачем ты меня бросил, Юрочка? Как же я теперь без тебя? Что я маме скажу? Не уберегла тебя.

— А где ваша мама проживает? — спросил следователь.

— В Ярославле.

— А вы, значит, с братцем в Москву приехали?

Девушка кивнула.

— С какой целью?

— Я — работу искать. Он… он хотел заниматься литературой… стать настоящим поэтом, печататься.

Я с жалостью посмотрел на юношу: ведь мне было знакомо это желание — я и сам начинал с публикации стихов в журналах.

— Может, прикрыть его пока? — спросил я следователя.

— Подождем доктора, — отрезал тот.

Впрочем, доктор не заставил себя долго ждать — в коридоре послышался стук шагов и голос Зиновьева, который спрашивал у дворника, где искать нумер с покойным. Потом дверь отворилась, и Павел Семенович вошел со свойственным ему хитрым прищуром глаз. У доктора была черная борода и сверкающая лысина — и обычно он шутил, что с возрастом у него все волосы сползли с макушки к подбородку.

— Ну-с… Где у нас тело? — начал он, но потом увидел Аню и немного смутился. — Прошу прощения, мадемуазель, вы случайно не родственница?

— Сестра это, здравствуйте, Павел Семенович, — подал я голос.

Зиновьев обернулся ко мне.

— Ба! Ба! Владимир Алексеевич! А вы-то тут какими судьбами?

— Случайно.

Доктор погрозил мне пальцем, а потом повернулся к следователю.

— Вася, сестру надо бы того… удалить.

— Одну минуту, доктор, — ответил следователь и позвал пристава: — Семенов! Давай заканчивай.

— Ага! — буркнул пристав, поманил к себе девушку и ткнул пальцем в бумаги. — Вот тут распишись. И тут… И тут.

Как только Аня поставила свою подпись, следователь велел ей выйти в коридор, но далеко не удаляться — если вдруг придется ее снова допросить. А потом он повернулся ко мне:

— Да и вам пора, господин репортер, нечего тут стоять.

— Ах, оставь его, Вася, — заступился за меня доктор Зиновьев. — У Владимира Алексеевича такие связи!.. Такие связи!..

Следователь явно засомневался в своем желании выпроводить меня. Тогда я помог ему укрепиться в этом сомнении, вынув пару визитных карточек из своего портмоне и продемонстрировав их следователю Васе.

— Нехорошо-с… — пробурчал тот. — Оказываете давление-с.

— Я просто тут постою, посмотрю.

— А потом в какой-нибудь газете напише-те-с…

— Нет-нет, не напишу. Это для меня лично. Девушка работает у моей хорошей знакомой. Она-то меня и попросила присмотреть — что тут и как. Только для этого, — заверил я следователя.

Тот, вероятно успокоившись, кивнул.

— А это что? — спросил доктор, возившийся с пуговицами сорочки покойника.

Он двумя пальцами вынул из нагрудного кармана мертвеца бумажку и, не разгибаясь, протянул свернутый вчетверо листок. Я же, пользуясь тем, что оказался ближе, взял листок из его рук и развернул.

— Но-но-но! — прикрикнул следователь и выхватил бумажку из моих рук. — Связи связями, а я попрошу вас не мешать!

Он коротко взглянул на листок, поморщился и передал его приставу, чтобы тот подшил к делу.

Но мне хватило одного взгляда, чтобы запомнить — три нарисованные карандашом рожицы и под ними только одно слово: «Сестры».