– Не в помощь? – Мадам де Вионе открыто уставилась на него. – Полноте. Она – мой светлый ангел.

– Вот именно. Предоставьте ее самой себе. Не надо у нее ни о чем допытываться. То есть о том, – пояснил он, – о чем мы давеча говорили: какие чувства ею владеют.

– Потому что все равно ничего не выведаем?

– Нет. Потому что я вас об этом прошу – как о личном одолжении. Она и в самом деле прелестна. Прелестнее я не встречал. Не трогайте ее. Не нужно вам ничего знать – приглушите это желание. К тому же вы ничего и не узнаете.

Он словно молил ее – его заклинания были так неожиданны; и она отнеслась к ним со всем вниманием.

– Как о личном одолжении?

– Да… поскольку вы просили меня…

– О, пожалуйста. Все что угодно, все, что вы просите, – улыбнулась она. – Я не стану допытываться о ее чувствах. Я очень благодарна вам, – добавила она особенно мягко и повернулась, чтобы уйти.

Смысл сказанного ею запал ему в душу, и он не мог отделаться от ощущения, будто ему поставили подножку и он упал. В самом ходе разговора с ней, в котором он мнил утвердить свою независимость, Стрезер, поддавшись некоему внутреннему чувству, непоследовательно, по-дружески выдал себя с головой, меж тем как она, с ее тонким умением чувствовать свое преимущество, одним словом вогнала в него золотой гвоздик, острие которого он всеми фибрами ощущал. Он не только не сумел отстраниться, но еще больше увяз. И тут, пока он усиленно размышлял, его глаза встретились с парой глаз, только что попавших в круг его зрения и поразивших тем, что словно отражали собственные его мысли по поводу происшедшего. Он мгновенно признал в них глаза Крошки Билхема, который, по всей видимости, жаждал его общества в надежде поболтать, а Крошка Билхем отнюдь не принадлежал к тем, кому, в данных обстоятельствах, наш друг отказался бы излить душу. Минуту спустя они уже сидели в углу гостиной, как раз наискосок от того места, где Глориани все еще беседовал с мадемуазель де Вионе, и оба джентльмена молча отдали ей дань своего благосклонного внимания.

– Для меня совершенно непостижимо, – промолвил наконец Стрезер, – как молодой человек с искрой Божьей – такой, как вы, например, – может, видя эту юную леди, не влюбиться в нее по уши. Почему вы не попытаете счастья, Билхем? – Ему вспомнился тон, который он выбрал, когда они сидели вдвоем в саду на приеме у скульптора; пожалуй, произнесенное им сейчас куда больше подходило в качестве совета молодому человеку, возмещая то, что он наговорил тогда. – У вас появится оправдание.

– Оправдание? В чем?

– Что вы обретаетесь здесь.

– Если я предложу руку и состояние мадемуазель де Вионе?

– А у вас есть на примете кто-нибудь милее, кому вы могли бы их предложить? – спросил Стрезер. – Право, я не знаю девушки привлекательнее.

– Она, несомненно, чудо. Алмаз чистой воды. И в свой срок, конечно, эти нежно-розовые лепестки развернутся в пышном цветении навстречу лучам золотого солнца. Ну а я, по несчастью, всего лишь грошовая свечечка. На этом поле у никому не известного художника шансов нет.

– Неправда. Вы достаточно хороши, – горячо запротестовал Стрезер.

– О да, достаточно хорош. Мы, nous autres, думается, для всего достаточно хороши. Но она хороша сверх всякой меры. Вот в этом и различие. Они в мою сторону и головы не повернут.

Расположившись на диване и по-прежнему любуясь очаровательной девушкой, чьи глаза осознанно, как ему хотелось думать, нет-нет да останавливались на нем с едва заметной улыбкой, Стрезер наслаждался всем, что его окружало, как человек с замедленным пульсом после долгого сна – наслаждался, несмотря на обрушившиеся на него новые свидетельства и вникал в сказанное собеседником.