– Какой прок мне? – помявшись, спросил молодой человек.

– Да, вам. Ну, Чэду – еще пожалуй. Но вам!

– Ах-ах-ах! – воскликнул Крошка Билхем.

Эта интригующая недомолвка, да еще повторная, могла кого угодно вывести из себя, но наш друг, как мы видели, уже знал, на каком он свете, и остался совершенно непробиваем – лишнее свидетельство того, что не имел намерения никуда двигаться.

– Я не мог разобраться – мне нужны были собственные впечатления. Да, она необычайно умная, блестящая, одаренная женщина и, сверх того, обладает исключительным обаянием, которому, уверен, никто из нас, сегодня здесь присутствующих, не смог бы противостоять. А ведь не всякая блестящая женщина с умом и талантом обладает еще и таким даром. Редкий случай среди женщин. Вот так-то. – Теперь он, пожалуй, говорил не только ради Крошки Билхема. – Я понимаю, чем – какой высокой, какой прекрасной дружбой! – могут быть отношения с такой женщиной. Во всяком случае, ни пошлости, ни грубости в них быть не может. А это главное.

– Да, это главное, – согласился Крошка Билхем. – Ни пошлости, ни грубости в них быть не может. Да и, благодарение небесам, их и нет. Ничего прекраснее, честное слово, я в жизни не видал – и благороднее.

Он откинулся на подушки, и Стрезер, откинувшись тоже, бросил на него быстрый боковой взгляд, заполнивший краткую паузу, но так и не замеченный его собеседником. Крошка Билхем, ничего не видя, смотрел перед собой – он весь ушел в мысли о своей сопричастности.

– Но что дала ему эта дружба, – невзирая ни на что, продолжал Стрезер, – что она дала ему – то есть как замечательно его преобразила, – в этом, разумеется, мне сейчас не разобраться. Я вынужден принимать все таким, каким вижу. Вот такой он стал.

– Да, такой он стал! – словно эхо отозвался Билхем. – И это целиком и полностью ее заслуга. Я тоже не во всем могу разобраться, хотя дольше и ближе их наблюдаю. Но я, как и вы, – добавил он, – могу восхищаться и наслаждаться тем, чего не понимаю до конца. Видите ли, я наблюдаю за ними уже три года, в особенности последний. Чэд и раньше не был так уж плох, каким, мне кажется, вы его считаете.

– О, я уже ничего не считаю! – нетерпеливо перебил его Стрезер. – То есть не знаю, что и считать! По-моему, вначале, чтобы она заинтересовалась им…

– Не говорите. В нем, вероятно, что-то было. Да, несомненно, что-то было, и, смею сказать, много больше, чем проявлялось у вас дома. Все же, полагаю, – с полной откровенностью продолжал развивать эту тему молодой человек, – для нее тоже оставалось место, и она его заняла. Она увидела свои возможности и их не упустила. Вот в чем, признаюсь, ее поразительная тонкость. Но, разумеется, сначала потянулся к ней он.

– Естественно, – отозвался Стрезер.

– То есть вначале они где-то и каким-то образом встретились – скорее всего, в доме каких-нибудь американцев – и она, отнюдь не ставя себе это целью, произвела на него впечатление. Ну а потом, со временем и при соответствующих обстоятельствах, и она его заметила, и тогда ее «захватило» так же, как и его.

– «Захватило»? – недоумевая, повторил за ним Стрезер.

– Ну да, она тоже увлеклась, и очень. При ее одиночестве, в ее ужасном положении, стоило ей только начать, и в ее жизни появился интерес. Так было, и так оно есть; интерес этот заполнил – и продолжает заполнять – ее жизнь. Вот почему она все еще увлечена. А сейчас, по правде говоря, – задумчиво проговорил Билхем, – больше, чем когда бы то ни было.