От большого почтения к ее словам Стрезер целую минуту посвятил тому, что лежало у него на тарелке.

– Не думаю, что тут что-нибудь получится. Это нелегко будет сделать.

– Еще как легко, если он там останется, а он останется из-за денег. Эти деньги ждут его там. Их, кажется, чудовищно много.

– Итак, – вдруг резюмировал Стрезер, – его женитьба – единственное, что может нанести вам удар.

Она рассмеялась – странным легким смехом.

– Не считая того, что, скорее всего, нанесет удар ему.

Наш друг ответил понимающим взглядом – словно сам уже об этом подумывал.

– Тут несомненно встанет вопрос, какое будущее вы можете ему предложить.

Она сидела, откинувшись на стуле, но смотрела ему прямо в лицо, принимая вызов.

– И пусть встанет!

– Все ведь зависит от Чэда – как он сумеет выйти из этого положения. Его отказ жениться – а он не поддастся на уговоры – определит ту позицию, какую он занимает.

– Если не поддастся – да, – согласилась она. И добавила: – Но для меня вопрос стоит по-иному: какую позицию займете вы?

– Я? Никакую. Это не мое дело.

– Прошу прощения. Вы приняли в нем участие и связали себя некими обязательствами, а стало быть, оно в высшей степени ваше. И меня, полагаю, вы готовы спасать вовсе не ради меня, а ради нашего друга. Одно, во всяком случае, неотделимо от другого. Да вы и не можете, по правде говоря, не подать руки помощи мне, – заключила она, – потому что иначе вам, по правде говоря, не помочь и вашему другу.

Какая проницательность! И как спокойно, как мягко она все это выразила. Стрезер был поражен и сражен. Но более всего его тронула ее глубокая серьезность. Она не прибегала к высокопарным выражениям, но, пожалуй, впервые в жизни он прикоснулся к человеческой душе, малейшее движение которой было исполнено высокого смысла. Миссис Ньюсем, видит Бог, отличалась серьезностью; но тут она не выдерживала сравнения. Он старался вдуматься во все это, охватить со всех сторон.

– Да, – произнес он наконец, – ему не помочь я не могу.

И тотчас ее лицо, как ему показалось, озарилось необыкновенным светом:

– Значит, вы поможете?

– Да, конечно.

В ту же секунду она, отодвинув стул, была уже на ногах.

– Благодарю вас, – сказала она, протягивая ему через стол руку и вкладывая в эти два слова не меньшее значение, чем после ужина у Чэда, когда произнесла их с особой выразительностью. Золотой гвоздь, который она еще тогда вонзила в него, вошел на добрый дюйм глубже. Тем не менее нашему другу подумалось, что сам он лишь сделал то, на что решился в тот вечер. И если говорить о сути дела, теперь он твердо стоял на том, что определил для себя тогда.

Телеграмму он прочел тут же, во дворике, и, вскрыв ее, замер на месте и еще минут пять перечитывал и изучал. Наконец судорожно смял листок, словно желая поскорей от него избавиться, но почему-то не выбросил – не выбросил, даже когда, сделав несколько шагов по дорожке, на повороте опустился на стул возле столика. Сжимая листок в кулаке и словно стараясь еще надежнее спрятать его под скрещенными руками, он сидел в глубоком раздумье, уставившись перед собой, так что, когда Уэймарш, спустившись, подошел к нему почти вплотную, даже не заметил его. Обеспокоенный видом приятеля, тот пристально на него посмотрел и тотчас, словно решившись на подобный шаг в силу непомерной воспаленности чувств, которые в нем узрел, ретировался в salon de lecture, так с ним и не заговорив. Однако, отступив, паломник из Милроза счел возможным вести наблюдение сквозь чистое стекло в дверях своего убежища.