Несколько позднее они сидели вместе за ужином; о депеше, однако, Стрезер Уэймаршу ничего не сказал, и после кофе они расстались в том же дворике, не упомянув о ней ни слова – ни тот, ни другой. Нашему другу подумалось, что на этот раз между ними вообще было сказано даже меньше, чем обычно, – словно каждый ждал от приятеля каких-то признаний. Уэймарш и без того любил напускать на себя вид Авраама, сидящего при входе в шатер, и молчание, которое они после стольких недель совместного путешествия подарили друг другу, постепенно стало непременной нотой их дуэта. В последнее время эта нота, по ощущению Стрезера, приобретала все более глубокий тон, а сегодня, как ему показалось, они вывели ее уже на полную мощь. Тем не менее, когда Уэймарш все же спросил его, чем это он так взволнован, Стрезер почти непроизвольно наглухо захлопнул перед ним дверь в свою душу.

– Ничем, – отрезал он. – Не более обычного.

Назавтра рано утром ему, однако, пришлось ответить на этот вопрос несколько более сообразно фактам. То, что его так взволновало, продолжало волновать его весь вечер, первые часы которого, сразу после ужина, он, уйдя к себе, посвятил сочинению пространного письма. Ради этого он, расставаясь с Уэймаршем и предоставляя его самому себе, крайне упростил выработанный ими для этого случая обряд; но в итоге, так и не закончив письма, вновь сошел вниз и отправился бродить по ночному Парижу, не осведомившись о друге. Бродил он долго, не разбирая улиц, возвратился, когда часы уже пробили час пополуночи, и поднялся в номер при свете огарка, оставленного ему на полочке у швейцарской. Закрыв за собою дверь, Стрезер собрал разбросанные листы со своим незаконченным сочинением и, не перечитав, разорвал на мелкие клочки. Затем он заснул – словно благодаря этой жертве – сном праведника и проспал до куда более позднего, чем было в его обычае, часа. А поэтому, когда между девятью и десятью в дверь постучали набалдашником трости, еще не успел принять надлежащий вид. Однако жизнерадостный бас Чэда Ньюсема достаточно быстро и положительно решил вопрос, принимать ли ему посетителя. Голубая депеша, полученная вчера, тем более ценная, что счастливо избежала преждевременного уничтожения, находилась теперь, разглаженная и охраняемая от ветра тяжестью лежащих на ней часов, на подоконнике распахнутого окна. Осмотревшись со свойственным ему беспечным, но критическим видом, каким щеголял повсюду, куда бы он ни приходил, Чэд немедленно выхватил злополучную депешу взглядом, который не постеснялся на ней задержать. После чего перевел глаза на хозяина:

– Пришла наконец?

Стрезер, прилаживавший галстук-бабочку, ответил не сразу:

– Так ты в курсе?… Ты тоже получил?

– Нет, мне ничего не было. Я исхожу только из того, что вижу. Вижу эту штуку и догадываюсь. Впрочем, – добавил он, – она пришла как нельзя кстати. Я для того и явился чуть свет – хотел еще вчера, да не успел, – чтобы забрать вас.

– Забрать? Куда? – Стрезер вновь повернулся лицом к зеркалу.

– Домой наконец, – как я обещал. Я готов – собственно, уже месяц как готов. Только ждал вас – и правильно делал. Но теперь вы созрели, вам уже ничто не грозит – я вижу это собственными глазами: вы получили здесь заряд, какой нужно.