Они стояли у парапета рядом, и Стрезер, словно желая заверить молодого человека, что он не совсем без средств, одобрительно потрепал его по плечу, но тот не успокаивался и из чувства справедливости вновь вернулся к так называемому материальному вопросу.

– Но вы отказываетесь – извините, я называю вещи своими именами, – вы отказываетесь от денег. Возможно, от больших денег.

– Ох-хо-хо, – рассмеялся Стрезер, – даже если от небольших, ты вправе об этом говорить. Впрочем, должен, со своей стороны, напомнить тебе, что ты тоже отказываешься от денег; более того, не «возможно», а, думается мне, наверняка – от очень больших денег.

– Совершенно верно. Но у меня есть определенная сумма, – возразил, помолчав, Чэд. – Тогда как о вас, дорогой мой, о вас…

– Никак не скажешь, – продолжил за него Стрезер, – что я владею «суммой», определенной или неопределенной? Весьма справедливо. Тем не менее с голоду я не помру.

– Об этом не может быть и речи! – подчеркнуто горячо заявил Чэд, и они, довольные друг другом, продолжали разговор, хотя в нем по какой-то причине произошла небольшая пауза, в течение которой младший из собеседников принялся мысленно взвешивать, будет ли тактичным тотчас и тут же обещать старшему обеспечить помянутую гарантию от голодной смерти. Однако на всякий случай решил пока за наилучшее воздержаться, тем паче что к концу следующей минуты они уже двинулись в совсем ином направлении. Нарушая ход беседы, Стрезер вдруг вернулся к затронутой ранее теме – встрече Чэда с Сарой, поинтересовавшись, не дошло ли во время их свидания до так называемой «сцены». Чэд ответил, что, напротив, они были отменно вежливы, добавив, однако, что Салли не принадлежит к числу женщин, которые ошибочно думают, будто учтивостью можно пренебрегать. – К тому же у нее связаны руки. Я с самого начала, – лукаво заметил он, – постарался взять над ней верх.

– Ты имеешь в виду – она очень много от тебя получила.

– Меньше, не нарушая приличий, я, разумеется, и не мог ей дать; только, думается, она не ожидала, что я предоставлю ей столько удовольствий. И набросилась на них, прежде чем что-либо сообразила.

– И, потребляя, вошла во вкус, – сказал Стрезер.

– Вошла во вкус… и больше, чем ожидала. – И тут же последовало: – Только я не пришелся ей по вкусу. Ко мне, честно говоря, у нее явная неприязнь.

– Зачем же тогда она тянет тебя домой?

– Затем, что чувство неприязни возмещается чувством победы. Если ей удастся залучить меня туда, это будет ее победой.

Стрезер мысленно, не торопясь, прошелся по этой цепочке аргументов.

– Да, – кивнул он, – пожалуй, ты прав. Но какой смысл в подобной победе, если, опутанный, чувствуя ее неприязнь к себе и испытывая не меньшую к ней, ты по приезде неизбежно будешь с ней в натянутых отношениях.

– Ах, – возразил Чэд, – дома она это как-нибудь перетерпит. Одно то, что я завязну в Вулете, доставит ей сладкое чувство победы. Невыносим я для нее в Париже.

– Иными словами, ей невыносима…

– Вот именно…

Чэд мгновенно понял, что его поняли, и теперь оба собеседника ближе, чем когда-либо прежде, подошли к необходимости назвать мадам де Вионе. Однако в силу поставленных ими ограничений в воздухе лишь витало, что миссис Покок сильно ее невзлюбила, имя же этой леди так и не было названо.