– А у бедняги Билхема? Что должно быть у него? Вы полагаете, они готовы пожениться ради вас?

– Я полагаю, что, следуя тому же благословенному закону, если они не поженятся, ничего не произойдет. Вот уж о чем у меня голова не болит.

Она сразу поняла, что он имеет в виду.

– А мистер Джим? Кто составил компанию ему?

– Ох, тут я ничего не сумел устроить, – пришлось признать Стрезеру. – Ему, по обыкновению, открыт весь мир – мир, который в конечном итоге, если послушать Джима, – о, у него тьма удивительных приключений! – необыкновенно к нему благоволит. Он, к счастью, везде – «на нашей грешной земле», как он выражается, – находит все, что ему нужно. А самое замечательное свое приключение он пережил на днях.

Мисс Гостри, уже зная, о чем речь, мгновенно связала концы с концами.

– Он побывал у Мари?

– Да, сам по себе, сразу после приема у Чэда, он – разве я не говорил вам? – отправился к ней на чашку чаю. По ее приглашению – но один.

– Совсем как вы! – улыбнулась Мария.

– Только не в пример мне он чувствует себя с нею очень уютно. – И, поскольку его собеседница не скрыла, что вполне согласна с таким наблюдением, которое дополнила и обогатила собственными воспоминаниями, добавил: – Вот мне и захотелось устроить, чтобы мадам де Вионе тоже поехала.

– В Швейцарию? В этом обществе?

– Да, ради Джима – ну и для общей симметрии. Недели на две, если бы удалось, она бы поехала. Она готова, – сказал он, следуя своему новому представлению о ней, – готова на все.

С минуту мисс Гостри молчала, вникая в услышанное.

– Она само совершенство!

– Думается, ей захочется приехать вечером на вокзал, – проговорил Стрезер.

– Проводить его?

– Вместе с Чэдом – не восхитительно ли! – как знак внимания к ним. Она делает это – он словно видел ее воочию – с таким воздушным изяществом, так непринужденно и весело – тут и у мистера Покока голова пойдет кругом.

Эта мысль целиком захватила нашего друга, и его собеседница выждала немного, прежде чем заметить:

– Как, короче говоря, пошла кругом у вас. Немножко. Вы ведь влюблены в нее, признайтесь? – решилась она.

– Влюблен – не влюблен… Право, это не имеет значения. Почти никакого… А уж наших отношений с вами никак не касается.

– Все-таки, все-таки, – продолжала с улыбкой Мария, – они, эти пятеро, едут, а вы и мадам де Вионе остаетесь.

– О, и Чэд, – поправил ее Стрезер. – И вы.

– Ах – я! – Она снова как-то сокрушенно вздохнула, внезапно выдав что-то затаенное, что-то, с чем не могла примириться. – По-моему, я напрасно остаюсь. В сложившихся обстоятельствах – как вы их изъяснили – я чувствую себя совершенно лишней, отторженной.

Стрезер замялся.

– Но ваша отторженность, то, что вы от всего в стороне, – позиция, которую вы сами – не так ли? – избрали.

– Да, сама. Это было необходимо… то есть так лучше для вас. Я другое хотела сказать: по-моему, вам от меня уже мало пользы.

– Как вы можете так говорить? – всполошился он.