– Но я все вам рассказала, – возразила Моника. – Кроме, разумеется…

– Кроме чего?

– Кроме того, что по пути сюда я встретила Джимми, мальчика-посыльного. – Она подробно рассказала о мальчике. К ее изумлению, Г.М. чрезвычайно внимательно выслушал ее. – Вот и все, – она пожала плечами, – хотя, по-моему, на его слова не стоит особенно полагаться. Еще он сказал, что у мисс Флер в руке была пивная бутылка, когда он столкнулся с ней возле павильона тысяча восемьсот восемьдесят два…

Вдруг Моника испуганно замолчала. Все трое ее спутников повернулись к ней.

– Пивная бутылка, – пробормотал старший инспектор Мастерс. – Ах ты, чтоб тебя!

– Да, а что такое?

– Кислота, которой в тебя плеснули, – пояснил Билл, – находилась в пивной бутылке. Я нашел ее наверху в доме врача и сегодня отвез в портфеле в Военное министерство.

Времени на объяснения больше не было. Снаружи что-то загрохотало, как будто на старое здание напали. Томас Хаккетт, держащий в руках фонарик с колпачком, ворвался в комнату. За ним с трудом поспевал Говард Фиск; он поправлял на ходу очки-половинки.

– Все в порядке, – заявил продюсер. – Полиция нам не нужна. Я человек неверующий, но бога ради! Сейчас я бы с удовольствием прочел парочку молитв. Тилли пришла в себя.

Г.М. молча воззрился на продюсера; казалось, он сам молится про себя.

– Пришла в себя? Спокойнее, сынок. То есть она очнулась?

– Села в кровати, – закричал мистер Хаккетт. Он был так возбужден, что фонарик выскользнул у него из руки и ударился об пол. – Врач сделал ей два укола какой-то дряни под названием пилокарпин, а она села и влепила ему затрещину. Сейчас она пьет бренди и ругается на чем свет стоит. Врач в полуобморочном состоянии. Он говорит, у нее сложение крепкое, как у носорога. Уверяет, будто она может слопать шесть консервных банок и запить их жидким цементом, и с ней ничего не будет. Она не умрет, понимаете?

Мистер Хаккетт откашлялся. Вытащил платок и вытер лоб. Потом его тело сотрясла крупная дрожь, видимо, от пережитого потрясения, он едва не лишился чувств, поскольку рухнул на диван. Говард Фиск невероятно побледнел.

– Какое облегчение! – негромко проговорил режиссер. – Действительно, большое облегчение. После вашей искусной игры в кошки-мышки, сэр Генри, приятно сознавать, что ни у кого из нас на совести нет убийства. В то же время я бы хотел пожаловаться. Что вы сотворили со старушкой Фрэнсис?

– Фрэнсис? – удивился Г.М.

Режиссер сделал два шага вперед.

– Да, с Фрэнсис. На вашем месте я бы был осторожнее. Из Лондона вернулся Гагерн; он повсюду вас ищет. Не удивлюсь, если он вызовет вас на дуэль. Что вы ей сказали, когда беседовали наедине? Она ушла в слезах. Я знаю, потому что видел ее. Я и не подозревал, что она умеет плакать! Целых пять лет я пытаюсь заставить ее заплакать в кадре, но ничего не выходит. Что вы ей сказали?

Глаза Г.М. под уже упоминавшимся котелком, надвинутым на самый лоб, сверкнули.

– Несколько прописных истин, – без выражения ответил он. – Садитесь, сынок.

– Прописные истины? Вы имеете в виду, что?..

Режиссер зашевелил губами. Он посмотрел на мистера Хаккетта. Казалось, он не знает, куда девать руки с крупными пальцами.

– Я сказал: садитесь, сынок!

Монике показалось, что у мистера Фиска имеются основания для беспокойства. Курт фон Гагерн, ворвавшийся в кабинет сразу после этого, был явно не в том состоянии, какое можно назвать спокойным.