– Где моя жена? – спросил он. – Что вы сделали с моей женой?

– С ней все в порядке, – заверил его Г.М. – Возможно, она немного расстроилась, так как ей пришлось отвечать на не слишком приятные вопросы о пивной бутылке и трех анонимных письмах, но я не сомневаюсь, скоро она придет в себя.

– Пивная бутылка и три анонимных письма? О чем вы говорите?

– Устраивайтесь поудобнее, и я все вам расскажу, – ответил Г.М. – Лучше всего выяснить дело раз и навсегда.

Сразу после его слов в комнате воцарилось напряженное молчание; все недоуменно переглядывались. Г.М. сходил в кабинет Тилли и вернулся с двумя стульями. На один из них он усадил Монику – лицом к остальным, как будто она отвечала на публичном экзамене. Сам он сел на стул, стоявший у стола.

Сняв котелок, он аккуратно положил его на столешницу. Поднял красную кожаную шкатулку и перевернул, чтобы всем было видно. Затем извлек из кармана мешковатого пальто черную трубку и клеенчатый кисет. Медленно, словно он нарочно тянул время, отвернул мундштук и продул трубку, вкладывая в дело массу усилий и скосив глаза от сосредоточенности. Он сидел прямо под лампочкой, которую Моника обернула газетой; сейчас он показался ей похожим на пожилого Шалтая-Болтая. Он привинтил мундштук, набил трубку табаком, похожим на стальную стружку, какой чистят раковины, и закурил. Вокруг его головы заклубился дым; он поднимался наверх, к конусу светильника.

– Мастерс, – заговорил Г.М., устраиваясь на стуле поудобнее, – некоторое время назад вы выдвинули чертовски хорошее предположение. – Сэр Генри склонился над столом и постучал пальцами но крышке шкатулки. – Вот сигареты. Пересчитайте их.

– А?

– Высыпьте их отсюда и пересчитайте. Да вслух, чтобы мы слышали!

Нахмурившись, Мастерс открыл шкатулку и рассыпал сигареты по столешнице. Он перекладывал их небольшими аккуратными кучками, словно банковский клерк.

– Четыре, восемь, двенадцать, шестнадцать. Двадцать, двадцать четыре, двадцать восемь, тридцать два. Тридцать шесть, сорок, сорок четыре, сорок… – Мастерс замолчал. Лицо раскраснелось больше обычного. Он начал пересчитывать снова, потом вопросительно взглянул на Г.М.

– Нет, сынок, – заявил Г.М., который, судя но всему, получал наивысшее наслаждение от своей трубки. – Вы не ошиблись. Теперь можно двигаться дальше с чистой совестью, прекрасно зная, что мы правы. Предполагаемого убийцу подвел закон подлости, и он совершил грубейшую ошибку. – Он махнул в сторону Билла Картрайта. – Теперь вы их пересчитайте, сынок!

– Послушайте… – начал было Томас Хаккетт, просовывая палец под тесный воротничок.

Билла уже несколько минут мучили дурные предчувствия. Но сейчас ему хотелось смеяться. Гагерн, Фиск и Хаккетт сидели рядышком на диване и смотрели на Монику с таким видом, что трудно было сохранять серьезность. Но на душе у Билла было муторно. Он дважды пересчитал сигареты, прежде чем понял, сколько их всего.

– Что-то не так. – Голос его прозвучал неожиданно громко. – Здесь только сорок девять штук.

Томас Хаккетт вскочил было с места, но потом сел опять.

– Все верно, сынок, – кивнул Г.М., выпуская густое облако дыма прямо ему в лицо. Выражение его физиономии стало еще злораднее. – Ну, Джо…

– Не знаю, кого вы называете «Джо», – заявил Гагерн довольно резко.