|
Через минуту он вернулся и доложил, что князь просит рыцарей к себе. Оба Скшетуские, Заглоба и Володыёвский вошли в небольшую, очень светлую комнату, обитую кожей с тиснением в золотые цветы, и остановились, увидев в глубине, за столом, заваленным бумагами, двух человек, поглощенных разговором. Один из них, еще молодой, в иноземной одежде и в парике, длинные букли которого ниспадали ему на плечи, шептал что-то на ухо старшему, а тот слушал, насупя брови, и кивал время от времени головой, до того увлеченный предметом разговора, что не обратил внимания на вошедших. Это был человек лет сорока с лишним, огромного роста, широкоплечий. Одет он был в пурпурный польский наряд, застегнутый у шеи драгоценными аграфами. Лицо у него было большое, и черты дышали спесью, важностью и силой. Это было львиное лицо воителя и в то же время гневливого владыки. Длинные, обвислые усы придавали ему угрюмый вид, и все оно, крупное и сильное, было словно высечено из мрамора тяжелыми ударами молота. Брови в эту минуту были насуплены от напряженного внимания; но легко было угадать, что, если он насупит их в гневе, горе людям, горе войскам, на которых обрушится гроза. Таким величием дышал весь облик этого человека, что рыцарям, глядевшим на него, казалось, что не только эта комната, но и весь замок для него слишком тесен; первое впечатление не обмануло их: перед ними сидел Януш Радзивилл, князь биржанский и дубинковский, воевода виленский и великий гетман литовский, кичливый и могучий властелин, которому не только мало было всех титулов и всех необъятных владений, но тесно было даже в Жмуди и Литве. Младший собеседник князя, в длинном парике и иноземном наряде, был князь Богуслав, двоюродный его брат, конюший Великого княжества Литовского. Минуту он все еще что-то шептал на ухо гетману, наконец громко произнес: - Так я поставлю на документе свою подпись и уеду. - Раз уж иначе нельзя, тогда езжай, князь, - ответил Януш, - хотя лучше было бы, если бы ты остался, ведь неизвестно, что может статься. - Ясновельможный князь, ты все уже обдумал зрело, а там надо вникнуть в дела; засим предаю тебя в руки господа. - Да хранит господь весь наш дом и умножит славу его. - Adieu, mon frere!<Прощай, брат (франц.).> - Adieu! Оба князя протянули друг другу руки, после чего конюший поспешно удалился, а великий гетман обратился к прибывшим. - Прошу прощения за то, что заставил вас ждать, - сказал он низким, протяжным голосом, - но меня сейчас рвут на части, минуты нет свободной. Я уж знаю ваши имена и рад от всей души, что в такую годину господь посылает мне таких рыцарей. Садитесь, дорогие гости. Кто из вас пан Ян Скшетуский? - К твоим услугам, ясновельможный князь, - проговорил Ян. - Так ты, пан, староста... погоди-ка... забыл... - Я никакой не староста, - возразил Ян. - Как не староста? - прикинулся удивленным князь, нахмуря свои густые брови. - Тебе не дали староства за подвиг под Збаражем? - Я никогда об этом не просил. - Тебе и без просьб должны были дать. Как же так? Что ты говоришь? Никакой не дали награды? Совсем забыли? Мне странно это. Впрочем, я не то говорю, никого это не должно удивлять, ибо теперь жалуют только тех, у кого спина, как ивовый прут, легко гнется. |
