|
- Ты, милостивая панна, верно, думаешь, о том насильнике, который осмелился поднять на тебя святотатственную руку? Панна Александра опустила глаза в землю и не ответила ни слова. - Он получил по заслугам, - продолжал Володыёвский. - Мне говорили, что он выживет, так что все едино не уйдет от кары. Все достойные люди его осуждают, даже уж слишком, толкуют, будто он с врагами связался, чтобы получить от них подмогу, а это неправда: казаков, с которыми он напал на Водокты, он вовсе не у врагов взял, а на большой дороге. - Пан полковник, откуда ты это знаешь? - с живостью спросила Оленька, поднимая на Володыёвского свои лазоревые глаза. - Да от его же людей. Странный он человек! Когда перед поединком я назвал его изменником, он не стал этого отрицать, хоть обвинил я его несправедливо. Гордость у него, видно, дьявольская. - И ты, пан полковник, всюду говоришь, что он не изменник? - Покуда нет, потому что сам не знал, а теперь буду говорить. Нехорошо даже о самом лютом враге говорить такие облыжные слова. Глаза панны Александры еще раз остановились на маленьком рыцаре с дружеским расположением и благодарностью. - Ты, пан полковник, на редкость достойный человек, на редкость... От удовольствия Володыёвский стал усиленно топорщить усики. “Смелей, Михалек! Смелей, Михалек!” - подумал он про себя. А вслух сказал: - Я тебе больше скажу, милостивая панна! Не одобряю я средств пана Кмицица, но не удивительно мне, что он так тебя добивался: сама Венера годится тебе разве что в служанки. С отчаяния решился он на дурное дело и, пожалуй, в другой раз решится, пусть только представится случай. Как же ты при неописанной такой красоте останешься одна, без опеки? Много всяких Кмицицев на свете, многие страстью к тебе воспылают, и многие опасности будут грозить твоей невинности. По милости божией я избавил тебя от беды, но меня зовут уже трубы Марса. Кто же будет стеречь тебя?.. Милостивая панна, говорят, будто солдаты ветрены, но это неправда. Ведь сердце не камень, вот и у меня не могло оно остаться равнодушным к стольким неизъяснимым прелестям... - Тут Володыёвский упал перед Оленькой на колени. - Милостивая панна, - продолжал он, стоя на коленях, - я унаследовал после твоего дедушки хоругвь, позволь же мне унаследовать и внучку. Доверь мне опеку над собою, позволь вкусить сладость взаимной любви, возьми в постоянные покровители, и ты будешь жить в мире и безопасности, ибо, если я и на войну уеду, само имя мое будет тебе защитой. Панна Александра вскочила со стула и в изумлении слушала Володыёвского, а он между тем продолжал: - Я бедный солдат, но я шляхтич, человек достойный, и, клянусь богом, ни единого пятна нет ни на моем щите, ни на совести. Может, тем только я согрешил, что поторопился; но и это ты должна понять: отчизна меня зовет, которой я не изменю даже ради тебя... Может, обрадуешь ты меня? Может, обрадуешь? Может, скажешь мне доброе слово? - Пан полковник, ты требуешь от меня невозможного!.. Ради Христа! Немыслимое это дело! - в страхе ответила Оленька. - Все в твоей воле... - Потому я и отвечаю тебе решительно: нет! - Панна Александра нахмурила брови. - Пан полковник, не стану отпираться, я в долгу перед тобою. Проси чего хочешь, я все готова отдать тебе, но не руку. |
