Эви заметила, что Диана слегка покраснела – от ее лица исходило слабое инфракрасное свечение. Это сочетание румянца, рыжих волос и отраженного света от красного кимоно Эви придавало ей особое розовое свечение, некую внутреннюю подсветку. Черная помада исчезла.

Эви медленно отпустила руку Дианы.

– Старый защитный рефлекс. Надеюсь, я не сделала тебе больно?

– Нет, – ответила та.

Диана опустила взгляд вниз, себе на колени и отпустила руку. На ней была лишь куртка от атласной пижамы, на несколько размеров больше.

Эви присела, глядя на Диану. Та по‑прежнему восседала на краешке кофейного столика, скрестив ноги. Эви были хорошо видны ее икры. Более округлые и женственные, чем ее собственные. Наверняка доля жировой ткани составляет не менее четырех процентов.

До Эви дошло, что молчание слишком затянулось, вызывая чувство некоторой неловкости.

– Что‑нибудь случилось?

Диана подняла глаза и покачала головой. Волосы ее рассыпались по плечам.

– Не знаю.

Эви позавидовала этим длинным волосам. В ее работе они были только помехой. В ее бывшей работе.

Диана смотрела ей в глаза.

– Нет!

Эви мгновенно потянулась рукой к кофейному столику и схватила очки.

– Эви? – в голосе Дианы слышались тревожные нотки.

Черт, черт, черт! Глаза, ну почему ее всегда выдают глаза? Никто никогда не сможет нормально относиться к ней, и все из‑за этих чертовых глаз. Эви торопливо надела очки, теша себя надеждой, что Диана не успела разглядеть ее глаз.

Она еще не успела отнять от них руку, когда почувствовала прикосновение пальцев Дианы.

– Твои глаза…

«Ну, давай, говори. Что я не человек. Что я проклятый Франкенштейн – говори».

Диана медленно убрала свою руку вместе с очками. Эви даже не сопротивлялась. Диана все так же неотрывно смотрела ей в глаза. Эви захотелось кричать.

– Почему ты их прячешь? – голос Дианы звучал еле слышно. – Они такие красивые.

Наклонясь вперед, она еще какое‑то мгновение смотрела на Эви. Неожиданно встряхнув головой и негромко вскрикнув, Диана бросилась к окну. Эви осталась сидеть на софе, растерянная, со съехавшими на нос очками.

Может быть, ей послышалось. Неожиданно на нее накатилась какая‑то горячая волна. Диана стояла у окна, обхватив себя руками и молча глядя на снег. Белая пижама в свете уличных фонарей отливала серебром. Внутренний огонь, бушевавший внутри нее, погас. Теперь она казалась ледяной статуей.

Плечи ее дрожали.

Эви поправила очки и тоже подошла к окну. Диана беззвучно плакала, прижавшись лбом к оконному стеклу. Эви положила руку ей на плечо, совершенно позабыв, что Диане известно, кто она такая.

– В чем дело?

– Не надо было мне этого делать?

– Чего делать?

Диана многозначительно посмотрела на Эви, как бы напоминая, что той и без того прекрасно известно. Эви мысленно согласилась с ней.

– Я, собственно говоря, не против.

Диана обернулась и села на пол, спиной к окну.

– А я – нет. Ты же сказала, что у тебя нет ни малейшего желания пересекать разделительную полосу.

Действительно, разве не так? И тем не менее Эви почувствовала, как у нее участился пульс. Это могло означать все что угодно – отчаяние, усталость или же то, что ей отчаянно не хватает кого‑то…

Но к чему объяснения, разве это поможет? Эви пожала плечами, и вывих снова напомнил ей о себе.

– Мне кажется, не будет ничего дурного в том, если я пересмотрю свои взгляды.

– Ты понятия не имеешь…

Диана покачала головой. Капельки слез на ее щеках отражали холодные блики уличных фонарей.

– Я когда‑то знала одного типа.