– Удивительно! – воскликнул д‑р Харлоу. – Сшить надо только глубокое сухожилие, – объяснил он. – Придется зашивать шелком о‑два. Вообще‑то для сухожилий нужна более тонкая нитка.

– Шелк о‑четыре, – сказал Гомер.

– Очень хорошо, – похвалил д‑р Харлоу и прибавил, обратившись к сестре Каролине, которая не отрываясь смотрела на Гомера: – Швы он знает!

– Рану, по‑моему, надо зашить шелком о‑четыре. Затем наложить давящую повязку на ладонь, немного согнув пальцы, – отчеканил Гомер.

– Это называется зафиксировать положение, – поясни д‑р Харлоу.

– И этого я не знаю, – сказал Гомер.

– Ты учился в медицинском институте? – спросил д‑р Харлоу.

– Не совсем, – опять уклончиво ответил Гомер.

– Собираешься поступать?

– Скорее всего, нет, – ответил Гомер и хотел было уйти из операционной, но д‑р Харлоу остановил его: – Почему ты не в армии?

– У меня порок сердца.

– И ты, конечно, не знаешь какой?

– Не знаю.

Он мог бы тут же все узнать про стеноз клапана легочной артерии, ему сделали бы рентген, и знающий специалист расшифровал его. И тогда он узнал бы правду. Но кому хочется узнавать правду от неприятного тебе человека. Гомер пошел в палату, где лежали дети после тонзиллэктомии и почитал им скучные детские книжки. Не читать же им «Давида Копперфильда» или «Большие надежды», дети здесь больше двух‑трех дней не задерживаются.

Сестра Каролина попросила вымыть пациента, крупного мужчину, недавно перенесшего операцию на предстательной железе.

– Цени удовольствие писать, пока у тебя все в порядке, – сказал он Гомеру.

– Буду ценить, сэр, – ответил Гомер, растирая полотенцем до здорового покраснения гору человеческой плоти.

Когда Гомер вернулся в «Океанские дали», Олив еще не было дома, она дежурила на вышке клуба Сердечной Бухты, высматривала, не появится ли в небе чужой самолет. С этой вышки раньше любовались яхтами. Гомер не сомневался, чужие самолеты над их городками не появятся. Мужчины, друзья‑собутыльники Сениора, украшали силуэтами вражеских самолетов дверцы кабин в раздевалке бассейна, женщины приносили их домой и приклеивали на холодильник. Олив дежурила на вышке два часа в день.

Разглядывая силуэты на дверце холодильника, Гомер думал: «Я бы мог все это знать: самолеты, яблони, а сейчас я умею только одно – принимать роды, правда, почти идеально. И делать еще одну, более простую операцию, нарушающую божеские и человеческие законы. Доктор Кедр ведет игру в нарушение правил».

И Гомер стал размышлять о правилах. Матрос с порезанной рукой участвовал в драке, которая не подчинялась никаким правилам. А вот драка с мистером Розом всегда диктуется его правилами. Драться с ним на ножах – все равно что подставлять себя птичке с острым клювом, способной заклевать до смерти. Мистер Роз – виртуоз, незаметным движением может отмахнуть кончик носа, ухо, сосок. Вот почему именно он диктует правила дома сидра. А какие правила регламентируют жизнь Сент‑Облака? Какими правилами руководствуется д‑р Кедр? Какие нарушает, какие сочиняет сам, откуда черпает уверенность в их непреложности? Кенди, очевидно, живет по правилам, но по каким? Знает ли их Уолли? А Мелони? Есть ли в ее жизни путеводная нить? Эти вопросы не давали Гомеру покоя.

– Послушай, – сказала Лорна, – ведь идет война. Ты заметила?

– Ну и что? – пожала плечами Мелони.

– А то, что он наверняка в армии. Или уже призвали, или скоро призовут.