– Она для него мать. Я просто не могу думать о ней иначе.

– Да, это трудно, – согласился Уолли, – думать иначе, чем думается.

– Что? – не понял Гомер.

– Она у нас командир, – сказал Уолли.

Гомер опять нырнул под воду, там в прохладе голова лучше соображает.

– Командир? – переспросил он, вынырнув.

– Но кто‑то ведь должен принимать решения, – сказал Уолли.

Гомер чувствовал: слово «точно» неотвратимо поднимается в нем, как пузырьки со дна бассейна, – и зажал рот рукой. Уолли сидел на возвышении, выпрямив спину, перчатка на камнях, мяч наизготовке в руке. Гомер знал – не сдержись он сейчас, ляпни любимое словцо, пущенный этой рукой мяч мгновенно поразит его, не успеет он нырнуть в воду.

– Она знает, что делает, – промямлил он.

– Всегда знала. А ей идет зрелый возраст. Ты заметил?

– Очень идет, – согласился Гомер, выходя из бассейна. Уткнулся лицом в полотенце, зажмурился и вдруг увидел тонкую сеточку морщин в уголках глаз Кенди, веснушки на груди – она любила подставлять грудь солнцу. На животе у нее тоже морщины – растяжки, которые оставила на гладкой, упругой коже беременность. Интересно, знает ли Уолли. отчего они. На тыльной стороне узких длинных ладоней уже заметно проступали вены. Но она по‑прежнему была очень красивая женщина.

Наконец Кенди с Анджелом вышли из дома готовые ехать на пляж. Гомер вглядывался в лицо сына – осознал ли он, что отец назвал Кенди матерью; но в лице Анджела ничего не изменилось, и Гомер так и не понял, заметил ли сын его обмолвку. И не мог решить, сказать ли Кенди, что Уолли заметил. Поехали в желтом джипе. За рулем Кенди, Уолли рядом на специальном сиденье, а Гомер с Анджелом устроились сзади. Всю дорогу на пляж Уолли напряженно глядел в окно, как будто впервые видел дорогу, ведущую из Камня в Бухту. Как будто он только что выпрыгнул из самолета над Бирмой, казалось Гомеру, только что раскрылся парашют и он выискивает взглядом, где приземлиться.

И Гомер впервые сказал себе: Кенди права.

Он знает. Уолли все знает.

В яблочном павильоне ничего не менялось. Там тоже жили одной семьей. Не было только Дебры Петтигрю; младшая сестренка Толстухи Дот вышла замуж за парня из Нью‑Гэмпшира и навещала родных только на Рождество.

Гомер с Анджелом проводили Рождество в Сент‑Облаке. Утреннюю трапезу делили с Кенди и Уолли, одаривали друг друга, набивали гостинцами машину и отправлялись в путь. К вечеру были в Сент‑Облаке, поспев как раз к рождественскому столу. Как плакала, увидев их, сестра Анджела! А сестра Эдна обливалась слезами, прощаясь с ними. Д‑р Кедр был дружелюбен, но сдержан.

Яблочный павильон был все тот же. Как и Сент‑Облако. Пожалуй, отличался даже большим постоянством, как бы законсервировался, чего про приют не скажешь. Главное, в нем были все те же люди. А в Сент‑Облаке детские личики за столами все время менялись.

Эрб Фаулер так все и жил с Лиз Тоуби, которую все по‑прежнему звали Лиз‑Пиз; ей уже было под пятьдесят, замуж за Эрба она не вышла, да он ей и не предлагал, но она все же приобрела привлекательную величавость замужней дамы. Эрб, как и раньше, сыпал грубыми, столетней давности шутками, предметом которых были его знаменитые резинки; но теперь это был сухопарый, седой старик за шестьдесят, с великоватым для его сложения животиком, походившим на украденный и спрятанный под рубаху арбуз. Злюка Хайд полысел, округлился, но остался все тем же добряком. В павильоне, как прежде, верховодили его жена Флоренс и Толстуха Дот; их веселый нрав ненадолго омрачила смерть Грейс Линч. Эти две женщины с руками в три обычных обхвата, как и пятнадцать лет назад, то и дело смешили Айрин Титком, и та, как и встарь, отворачивала лицо, пряча шрам от ожога.