У Кенди в руках были щипцы для спаржи, Гомер подумал, что она сейчас швырнет их в него, но она только открывала их и закрывала.

– Уолли меня возненавидит, – промолвила она жалобно.

– Ты мне всегда говорила, что Уолли знает, – сказал Гомер. – И все равно любит тебя.

– А ты меня разлюбил, да? – сказала Кенди. И заплакала в голос. Бросила в Гомера щипцы, прижала стиснутые кулаки к бедрам и до крови прикусила нижнюю губу.

Гомер хотел чистым полотенцем вытереть ей губу, но она оттолкнула его.

– Я люблю тебя, но мы становимся дрянными людьми, – сказал он.

– Мы хорошие люди! – Кенди затопала ногами. – Мы поступаем правильно. Не хотим делать другим больно.

– Мы поступаем, подло – сказал Гомер. – Пора это прекратить.

Кенди в отчаянии взглянула в окно; Уолли у дальнего, глубокого конца бассейна уже не было.

– Поговорим позже, – шепнула она Гомеру, взяла из одного бокала лед и прижала к губе. – Встретимся у бассейна.

– У бассейна не поговоришь.

– Буду ждать тебя в доме сидра, – сказала она, поглядывая на обе входные двери, Уолли мог вкатиться в любую секунду.

– Не лучшее место для встречи.

– Ты просто выйдешь погулять и зайдешь туда. Я тоже так просто выйду. До встречи. Черт бы все побрал! – крикнула Кенди и ушла в туалетную.

Уолли в это время как раз въезжал на террасу.

Хорошо, что туалетная оборудована для Уолли, особенно удобен умывальник – на высоте кресла‑каталки, как в детских садах или в Сент‑Облаке, вспомнила Кенди. Опустившись на колени, она подставила губы под струю холодной воды.

– Как двигается посуда? – спросил Уолли Гомера, который псе еще мучился с решеткой.

– Решетка сегодня очень грязная.

– Прости, пожалуйста, – искренне посочувствовал Уолли. – А где Кенди?

– Кажется, в туалете.

– А‑а, – протянул Уолли и покатил в угол кухни, где на полу валялись щипцы и несколько сломанных стеблей спаржи. Наклонился, поднял щипцы и подал их Гомеру.

– Поедем посмотрим последнюю пару подач, – предложил Уолли. – Оставь эту чертову посуду. Кенди домоет. – Уолли выкатился во двор и стал ждать Гомера с машиной.

Поехали в джипе Кенди, опустив верх, кресло‑коляску не взяли: играют дети, можно подъехать к самой штрафной черте и смотреть игру из машины. Городок очень гордился освещением на стадионе; хотя, конечно, глупо, что дети так поздно играют, завтра рано вставать, да и площадка не очень ярко освещена; мячи, улетающие за черту, теряются: те, кто ростом не вышел, с трудом берут высокие подачи. Уолли любил смотреть, как играют дети. Когда Анджел играл, он не пропускал ни одной встречи. Но Анджел уже вырос, и игра малышни казалась ему нестерпимо скучной.

Когда они подъехали, игра, к счастью (Гомер терпеть не мог бейсбол), подходила к концу. Подавал красный, весь в поту, толстячок, между подачами он явно тянул время, ждал, наверное, полной темноты (или отключения света), чтобы принимающий пропустил мяч.

– Знаешь, о чем я только жалею? – спросил Уолли.

– О чем? – спросил Гомер, страшась услышать ответ. Может, о том, что не может ходить? Или любить Кенди?

Но Уолли неожиданно ответил:

– О том, что не могу летать. Об этом я жалею больше всего. – Он глядел не на игру, а поверх высоких электрических мачт, куда‑то в темное небо. – Быть над всеми и всем. В небе.

– А я никогда не летал, – сказал Гомер.

– Боже, ведь это правда, – искренне удивился Уолли.