— Понял, — сказал я зачем-то вслух.

Если нам вежливо указали на дверь, значит нет смысла ждать чего-то ещё. Мы поблагодарили за гостеприимство, поставили лавки на место, попрощались с престарелой родственницей и направились к выходу. Было немного грустно, так ждали момента, когда её увидим, а теперь уезжать, так и не пообщавшись в привычном формате. Стоя на пороге, я обернулся к Елене Андреевне. Она улыбнулась мне, как любящая бабушка и помахала рукой. Стало немного легче и уютнее. Мне показалось, что она за время нашего пребывания стала выглядеть на свой возраст, состарилась прямо на глазах. Эта мысль снова вызвала внутреннее беспокойство.

Закрыв за собой дверь, я достал из кармана кусок картона и набрал номер Егора, нашего морского таксиста. Возможно он ждал нашего звонка, потому что через четверть часа уже причаливал к пирсу. Мы стояли на каменистом берегу и только начали замерзать, когда услышали приближающийся звук лодочного мотора. Из-за облаков выглянул нарастающий месяц и стало хоть что-то видно, в том числе и сам катер, а не только габаритные огни.

Книгу, что вполне логично, я отдал Кате. Она прижала её к груди, молча улыбнулась, глядя мне в глаза, потом прижалась к моему плечу. Егор не стал нас ни о чём спрашивать, забрал обещанный мной гонорар и помчал нас обратно к месту, где нас в первый раз подобрал.

— Что она сказала тебе, Катя? — спросила мама, когда мы уже выезжали из Выборга.

— Не противиться своей судьбе, — тихо ответила сестра, уткнувшись в окно на проплывающую за ним пустую улицу.

— Что всё это значит, скажи мне пожалуйста, — дрожащим голосом продолжила мама.

— Это значит, что моё место в служении империи, — тем же безучастным голосом ответила Катя. — Если я не пойду на службу, то угроза стать злым гением будет практически стопроцентной. Значит у меня нет выбора. Так всегда, когда считаешь, что у тебя есть выбор, потом выясняется, что это просто уловка и на самом деле его не существует.

Мама больше ничего не сказала, но я видел в зеркало заднего вида, как она закрыла лицо руками и, чуть склонившись, тихонько плачет. Тихо, молча, но горько и безнадёжно. Оспаривать слова своей прабабушки она не стала, это не имеет смысла.

Стрелки часов снова выстроились в вертикальную линию, но в другой последовательности. Теперь это была полночь. Я перестал смотреть в зеркало заднего вида и сосредоточился на дороге. Опять этот баланс эмоций, качельки, блин. С одной стороны радость, что нашли бабушку, с другой — она открыла глаза на вполне очевидные вещи и осознание предстоящих жизненных перемен затмевает всё остальное, что я так жду.

Но, может у нас всё-таки есть какая-то отсрочка? Волконский сказал ведь, что она слишком молодая. Я решил для себя, что пойду с вместе с Катей на эту встречу. Ведь умом понимаю, что князь ни в чём не виноват, но всё равно, вспоминая о нём, невольно злюсь и представляю себе, как кидаю в него стул. Нет, Саша, так не пойдёт, так нельзя, надо успокаиваться, тем более, что несмотря на яркий свет фар моего микроавтобуса разметка на дороге становится размытой. Я незаметно вытер набежавшую слезу и вперил взгляд в летящий мне навстречу асфальт так, словно хочу выжечь на его поверхности другую разметку, свою.

— Саш, кофе будешь? — услышал я сзади заплаканный голос матери, когда волна эмоций схлынула и незаметно начала подкрадываться сонливость.