|
На переднем плане, чуть-чуть слева от статуи Свободы, с отбитыми, — на манер Венеры Милосской, — руками, стоял самурай с первой картины. Персонаж широко, на манер митьков, раздирал на себе тельняшку. На обнаженном участке тела имела место быть татуировка. Вертикальная палочка. Сердечко абрисом. И имя. В целом получалось — I law Godzilla.
Или вот. Сценка из быта французской революции. Гильотина на помосте. На краю помоста — палач в красной маске. Палач вытягивает руку в сторону телеги, набитой привезёнными на казнь аристократками в высоких причёсках и дорогих платьях той эпохи. Рот палача распахнут чёрной кляксой властного крика. Подпись: "Надежда умирает — последней!"
И так далее, и тому подобное. Столица нашей Родины, город-герой, переживший нашествие Наполеона, Гитлера и демократии, — жил своей будничной жизнью, а именно: хищно подстерегал туристов.
Начинались религиозные ряды. Разнообразнейшие продавцы спасения, парадиза и прочих прелестей мирно соседствовали рядом со скульпторами, выставившими для продажи распятых на кресте Приапов. Тут же по соседству торговали и предлагали к немедленному прочтению (на вынос и распивочно, так сказать) предуховнейшие сочинения всевозможных гуру, полугурков, подгурков, пригурков, гурёнков, гурёнышей и недогурков.
— Бессознательное Живущего ищет давно утерянное и цепляется за любое, хоть с виду похожее на сакральное. И ему предоставляется широчайший выбор. Хочешь — ошейник, хочешь — хомут, хочешь — кандалы…
Прошли ещё сколько-то и оказались на площади, заполненной митингующим или просто кучкующимся народом.
Снаружи толпа казалась монолитом. Однако, войдя в её недра, стало ясно, что это, как и многое другое, всего лишь привычное заблуждение. Монолитом-то она как раз и не была. Скорее — кучкой гравия. Где стайки, группки, кучки и коллективы кучковались вокруг ораторов. Слушатели собирались на говорунов, как рыбы на электрическую удочку: в зависимости от характеристик акустической вибрации, возбуждающей именно в этих индивидуумах реакцию удовольствия.
Сразу по выходу ораторствовал какой-то демократ, воспевающий прелести капитализма под именем "свободного предпринимательства". Имир бросил взгляд на Артура, поймал внимание в ответном блеске глаз и негромко начал говорить:
"Рабочие Джека живут хуже собак. Не потому что им платят мало, нет, — наоборот, им платят много. Джек Кресслинг изобрел свою систему оплаты. Он держит рабочих только до тридцатилетнего возраста. Чуть отпраздновал свои тридцать лет — иди на все четыре стороны, уступи место другому. А пока тебе ещё семнадцать, двадцать, двадцать пять — Джек Кресслинг даёт. Он даёт щедро — пригоршнями долларов, каждую субботу, из платёжной кассы. Но он даёт не даром: работайте, работайте, ещё час, ещё час, ещё час… И, задыхаясь от мысли, что после тридцати — конченый век, их ждёт нищета и безработица уже до самой могилы, — рабочие Кресслинга в надежде приберечь хоть что-нибудь на чёрный день, спеша, как безумные, работают, работают, работают десять, двенадцать, четырнадцать, а после четырнадцати — ещё и шестнадцать, двадцать, двадцать четыре часа в сутки, позволяя себе сон единожды за трое суток, перекусывая тут же у станков, грызя кофейные семечки для подхлёстывания энергии и ясности мозга. Но если вы думаете, что они этаким способом хоть что-нибудь да накопят себе ко дню, когда отпразднуют (или оплачут) своё тридцатилетие, то пойдите навестите их, только не в рабочий посёлок Миддльтоуна, а пониже, на миддльтоунское кладбище: там они лежат все рядком, и над каждым из них Джек Кресслинг не поскупился поставить памятник".
Мариэтта Шагинян. Забытый ныне роман "Месс-Менд".
Один из людей сказал как-то, что История — не учитель, а надзиратель. Она никого не учит, она только наказывает тех, кто не сделал уроки. |