Теплый пар поднимался над рекой, запах дикой мяты и распаханной земли усиливался с наступлением дня.

— Пьер, я больше так не могу!

Задыхаясь, я стояла перед тобой в неясном утреннем свете. Должно быть, я выглядела как безумная под черным покрывалом, с горящими щеками, с прерывистым дыханием. Одной рукой я сдерживала свою волнующуюся грудь, другой сжимала твою руку.

— Пьер, умоляю, выслушай меня! Позволь сказать о моей бесконечной тоске. Я на исходе сил…

Рыдания разрывали мне грудь.

— Я люблю тебя так же сильно, как прежде, Пьер! Я ничего не забыла. Я не могу свыкнуться. Понимаешь, любимый мой, я еще молода, я невероятно живая. Я не была создана, чтобы стать монахиней, у меня нет призвания. Все, что я перенесла со времени пострижения, все это я приняла из послушания тебе, и я ужасно страдаю от этого притворства. Мое сердце остается с тобой. Ему невозможно быть без тебя. Позволь мне любить тебя, приблизиться к тебе, признаться тебе в том, от чего я задыхаюсь, вести себя, наконец, как супруге, которой я никогда не переставала быть!

Скрестив руки на груди, ты напряженно смотрел на меня. Как часто бывало во времена нашего счастья, ты слушал меня, чуть склонив голову к левому плечу. Твой взгляд проникал в меня до самой глубины души. Ты не произнес ни слова.

Какое-то время, показавшееся мне вечностью, мы стояли, связанные друг с другом взглядами. В твоем я читала встревоженную нежность, трогательную просьбу, призыв к тому, что есть лучшего во мне. Ты старался передать мне в этом безмолвном послании столь настоятельное сочувствие, столько настойчивой требовательности, что я вдруг покраснела от своей горячности и своего возбуждения.

Отпустив твою руку, я отступила на несколько шагов. Ты остался недвижен, не сводя с меня глаз.

Колокол молельни прозвонил к ранней службе. Его звон призвал меня к порядку. Я спрятала свои дрожащие руки в широких рукавах, склонила голову и направилась к часовне, где меня ждали.

Все было кончено. Моя последняя и неловкая попытка сближения не удалась. Из страха вызвать отвращение я больше не могла осмеливаться ни на малейший шаг, недозволенный моему сану. Своим молчанием, своей исполненной сдержанности манерой ты лучше объяснил мне, как следует себя вести, чем с помощью долгой беседы. Я сочла вопрос исчерпанным и с тех пор говорила с тобой лишь о вещах, имеющих отношение к аббатству. Могильный камень опустился надо мной!

Во время твоих посещений, которые ты в то время участил, стараясь быть нам полезным, я старалась являть тебе безмятежное лицо и безоблачную улыбку. Так ты хотел — у меня не было выбора. Чтобы найти силы для этой роли, я обращалась, как недавно научилась, к своему делу, к развитию дома, который основан тобой. Чем больше я работала для Параклета, чем больше способствовала его возвеличению и улучшению, тем больше испытывала ободряющее чувство, что следую твоему примеру. Ведя себя таким образом, разве я не удовлетворяла тебя полностью? Теперь я знаю, что ты ждал от меня совершенно иного, нежели просто тщательного исполнения обязанностей. Несомненно, я уже и тогда это знала. Но убеждала себя в обратном.

Именно в то время я завела привычку добавлять к нашему ежедневному молитвословию несколько особых молитв для тебя. Я ощущала болезненную радость, молясь таким образом о тебе публично, продолжая свои нескончаемые и тайные ходатайства о тебе в благочестии, в которое вовлекала своих согласных и одобряющих дочерей. Впрочем, под моим влиянием весь монастырь почитал тебя как своего господина и основателя общины. Твои все более и более частые приезды укрепляли не только мою душу, но и души других монахинь, которые ощущали большую гордость оттого, что их направлял такой пастырь, как ты.