И вновь, увы! тебя подстерегал скандал. Вскоре твои частые приезды в Параклет стали вызывать пересуды. Нашлись злые языки, утверждавшие, что твои посещения, несмотря на увечье, были вызваны желанием вновь обрести, под покрывалом монахини, женщину, которую ты прежде так любил.

До меня дошли эти сплетни. Я встретила их с презрением. Они достигли и твоих ушей. С твоей обостренной чувствительностью ты страдал от недоброжелательства, которое преследовало тебя повсюду. Может быть, чтобы унять эти слухи, ты и стал бы приезжать к нам реже, если бы жизнь, которую ты вел в Сен-Гильдас, не была тебе так тягостна. Средь наших стен ты обретал мир, в котором испытывал насущную потребность. И ты, решившись пренебречь наветами и приезжая в нашу гавань искать покоя, которого тебе жестоко недоставало в Бретани, продолжал некоторое время щедро раздавать нам свои советы и дары.

Месяцы, протекшие таким образом, были менее мучительными для меня, чем предыдущие годы. Несмотря на продолжавшие осаждать меня искушения, в твоем присутствии я черпала ободрение и поддержку.

Меня также поддерживал быстрый рост богатств и доброй славы нашего монастыря. В здешних местах нами интересовались все. Дары и передача нам имений расширили наши владения, украсили твою молельню, наполнили построенные мной погреба и амбары.

Слава о нашей набожности и строгом порядке разнеслась по всему королевству. Знаки уважения доходили до нас из удаленных провинций, нам писали из самых затерянных уголков, чтобы приветствовать нас или просить наших молитв.

И вот случилось так, что осенью 1131 года папа Иннокентий II, путешествуя по Франции и посещая церкви и аббатства, приехал в наши пределы. Я воспользовалась его пребыванием в Осере, чтобы получить у него буллу, подтверждающую наше вечное владение уже полученным и ожидаемым в будущем имуществом. Его Святейшество выказал крайнее благорасположение и доброжелательность в отношении нас. Он даже благословил наших покровителей и угрожал проклятием возможным гонителям. Наконец, папа оказал нам большую честь, назвав нас «своими дорогими дочерьми во Иисусе Христе».

С тех пор уже никто и ничто не могли помешать росту нашей общины. Я смогла без опаски посвящать себя все более занимающему меня управлению Параклетом, имя которого я хотела прославить по всей стране.

Я, несомненно, испытывала слишком большое удовлетворение в исполнении этого дела, которое больше сближало меня с тобой, чем с Богом, и когда я считала себя спасенной, новый мрачный период открылся перед мной, сменив время относительного равновесия.

Ты опять, как обычно, уехал в Сен-Гильдас. Поскольку ты мне никогда не писал, при каждом отъезде я не знала, как долго ты будешь отсутствовать и когда вернешься. Я просто научилась ждать этот сладостный и горестный момент.

Но ты не вернулся. Времена года сменяли друг друга. Прошли зима, весна, лето. Мы пребывали в неведении. По прошествии года молчания я почувствовала, что душа моя утрачивает стойкость. Что с тобой? Почему ты нас покинул? Где ты? Мной овладело смертельное беспокойство. Я знала, какое зло замышляли против тебя бретонские монахи. Может быть, они подвергли тебя дурному обращению, заключили в темницу, пытали?

Эти мрачные страхи повергали меня в уныние, но его вдруг сменяли приступы негодования. Как мог ты так пренебречь мной? Неужели я так мало для тебя значила, что ты оставил меня без вестей на протяжении стольких месяцев? Разве ничто в нашем прошлом не подсказывало тебе мысль поддержать меня своим приездом или хотя бы утешить издали письмом? Написать мне стоило бы тебе так немного труда! Разве ты забыл, какие тесные узы связывали нас друг с другом? Неужели ты их презирал? Неужели, как во времена Аржантейя, я снова впаду в оцепенение, а ты не прибудешь меня из него извлечь?

Я была на вершине тревоги и негодования, когда, уже потеряв надежду, я получила известие. Впрочем, адресовано оно было не мне.