Это был итог. Он внушал тревогу.

Твой ответ был столь же быстрым и пламенным, как и мой.

Вступление было сдержанным, но потом восторжествовало стремление убедить меня, я бы сказала, обратить меня к единственно дозволенному почитанию, единственно спасительному — к почитанию Бога!

Моими стараниями ты наконец должен был взглянуть в лицо истине, которую до сих пор рассматривать отказывался: истине моего постоянства и моего упорства. Аббатиса Параклета, так превозносимая за ее достоинства, неизменно оставалась твоей Элоизой и ни на мгновение не прекращала боготворить тебя. Это открытие тебя потрясло. Осознав внезапно ответственность, выпавшую тебе в драме моего пострижения и отречения от мира, тогда как я не имела к тому призвания, ты почувствовал необходимость вмешаться, помочь мне неуклонно продвигаться по тяжкому пути, на который сам меня направил.

Я знаю эти пламенные строки почти наизусть, Пьер. Впоследствии они стали моей самой надежной поддержкой, столько раз я повторяла их про себя в часы слабости. Они часто помогали мне, но поняла я их только сегодня.

Упорно стоя на своем, я долго видела в них лишь свидетельство твоей собственной веры, соединенное с надеждой, доходящей иногда до суровости, привести меня к источнику всякой истины. Я не могла принять такой перемены. Из гордыни, несомненно, и еще из упрямства. Я упорствовала в своих притязаниях, считая, что уже достаточно пожертвовала собой и своей любовью, чтобы лишить себя еще и горечи остававшегося мне удовлетворения: тайного удовлетворения, которое я ощущала, лелея свою боль, отгораживаясь стеной неповиновения.

Да, Пьер, вот когда я наконец проникаю в смысл этого чудесного текста, который ты написал мне из Сен-Гильдаса, вот когда пелена спадает с моих глаз! Ты побуждал меня в нем лучше исследовать причины нашего двойного наказания: «Вы упрекаете Господа за наше обращение, тогда как должны были бы благодарить за него. Я думал, что созерцание столь явных замыслов милосердия Господня уже давно изгладило из вашей души эти горькие чувства, опасные для вас, чьи тело и душу они изнуряют, и потому тем более мучительные и болезненные для меня… Подумайте, вступая на путь благочестия, что цель путешествия есть блаженство и что плоды этого счастья будут тем более сладостны, что мы вкусим их вместе».

Затем ты доказывал мне, что все происшедшее оказывалось, по размышлении, как справедливым, так и полезным. В доказательство ты приводил список наших грехов, ты настаивал на их тяжести, на нашей распущенности, нашем предательстве в отношении дяди, на своей склонности к сладострастию: «Сравните опасность и освобождение. Сравните болезнь и лекарство. Рассудите, чего заслуживали наши грехи, и преклонитесь перед милосердным действием доброты Господней».

Затем ты обвинял себя в наихудших мерзостях, в которых из деликатности намеренно отказывал мне: «Вы знаете, в какие непотребства горячность моей страсти ввергала наши тела… Я пламенел к вам с такой силой, что ради этих постыдных наслаждений, одно имя которых заставляет меня краснеть, я забывал все — Бога, самого себя: могло ли Божественное милосердие спасти меня иначе, как воспретив мне эти наслаждения навсегда?»

Затем ты умолял меня присоединиться к твоему благодарственному молебну так же, как я была соединена с твоим вероломством и с твоим прощением.