Миронов, опустив громко взвизгнувшее стекло, был в этот раз не улыбчив.

— Поворачивай, — сказал он. — Есть важные новости.

Я кивнул, захлопнул дверь, развернулся и поехал следом за «шестёркой». Город никак не хотел впускать меня в свои глухие границы.

Оставив машины на улице, мы с капитаном поспешили в дом.

— Ну и погодка, — промолвил Борисыч, разуваясь и снимая куртку. — Вчера ещё было лето. И на тебе — самая настоящая осень. Сегодня прогноз слышал — август обещают аномально холодным.

— Новости, новости, Анатолий Борисович, — как нетерпеливый ребёнок, пролепетал я.

— Да-да. Новости, Алексей. Я помню зачем приехал. Чайку бы горяченького сейчас жахнуть.

— Жахнем, товарищ капитан. Да он ещё, наверное, и не остыл. Сейчас организую.

Я налил в фаянсовые бокалы чаю, достал ложки, поставил на стол сахарницу и приготовился слушать.

— Хочу сразу предупредить, — начал Миронов, сделав большой глоток, — что речь пойдёт о вещах для тебя, Алексей, не совсем привычных. Из области, что называется, конспирологической.

— Анатолий Борисович, я уже ничему не удивлюсь, честное слово. Так что можете без вступлений.

— Ну хорошо. Тебе фамилия Ракитов о чём-нибудь говорит? Из того, что ты успел нарыть о случае на карьере.

— Ракитов? — задумался я. — Да нет. Я бы запомнил.

— Так вот, этот Ракитов Вениамин Андреевич и есть тот, кого мы нашли в подвале. И человечек этот не из простых. Целый полковник бывшего КГБ. Сейчас это называется ФСБ. Но это волк стреляный. Сорок три года. Давно как в отставке. И последние десять лет провёл в самой настоящей психушке. А до того, как там оказаться, полтора года отсидел по делу о госизмене; в восемьдесят пятом был признан невменяемым и перемещён в психиатрическую клинику с диагнозом «шизофрения». И как ты думаешь, где он нарисовался по своей службе последний раз перед тем, как его арестовали?

— Где?

— На том же самом месте, где позже решил свести счёты со своей жизнью. На почте. Тот инцидент в восемьдесят третьем, о котором все вроде и помнят, но ничего конкретного не могут сказать. Вот тебе, Алексей, конкретика: человеком, который якобы требовал, чтобы ему дали позвонить в Америку, был Козырев, наш водитель «КамАЗа», а приехавшим разобраться в инциденте — Ракитов. Уж не знаю, чего наш Николай на самом деле искал в депозитарии — полагаю, что вовсе не позвонить пришёл, — но точно известно, что Ракитов его в конце концов застрелил. Сам он при этом был ранен, и нашли его в почтовом подвале без сознания и истекающим кровью. Формально за убийство Козырева он и был арестован. Но что на самом деле стояло за этой разборкой, никто не знает. Возможно, Николай тоже был вооружён и стрелял в полковника. Как я ни старался, но выяснить ничего не сумел.

Я молчал, пытаясь переварить услышанное. Теперь было понятно, чей палец спрятан в моём подвале, и почти понятно, каким образом он появился двенадцать лет назад в холодильнике у матери Марины. По-видимому, она оказалась в комнате выдачи на почте в тот самый момент, когда Ракитов терял сознание, а Николай лежал бездыханный. Она-то и забрала палец. Только зачем? Может, Ракитов сам её попросил перед тем, как отключиться? Если в тот раз они тоже пришли за таинственными часами, то почему механизм так и остался в ячейке? Не успели ввести код? Или Козырев не позволил ценою своей жизни? Ракитов знал, где искать палец. Спустя двенадцать лет появился в доме Марины и без лишней суеты за какой-нибудь час успел достать его из банки и преспокойно вернулся на почту.