По четырем трапам топотали рабы, сгибаясь под тяжестью амфор с зерном. Такая громада спокойно примет в трюмы тыщи две тонн! Да ну, больше!

– Ни хрена себе! – впечатлился Гефестай. – Вот это я понимаю – корыто!

– Нам не сюда, – оборвал его речь Волтацилий Пилут. – В военную гавань, быстро!

Четверо гладиаторов подхватили багаж сиятельного Гая Нигрина и понеслись в военную гавань. Там стояла декирема… Как описать ее? С виду она была похожа на обычную трирему, только вдвое больше ее. Мощный корпус вытягивался на семьдесят метров вдоль и на двадцать метров поперек. Борт возвышался над водою метра на три, по всей длине его прострачивали лючки-скалмы для двух рядов гигантских весел – каждое метров в семнадцать. Гребли им впятером, а всего гребцов требовалось семьсот человек! А три высоченные мачты?! А двенадцать баллист и катапульт?! А четыре башенки-турриты для стрелков?

– Крейсер! – оценил Искандер.

– Линкор! – поправил Эдик.

– Это декирема, – вмешался в разговор Волтацилий Пилут. – Заносите вещи! Сиятельный разместился в диаэте, это на корме, третья дверь справа! И живее давайте!

Лобанов поднялся на обширную палубу и прошел на корму. Там, возле надстройки-диаэты стояли четверо. Одного из них Сергей узнал сразу, это был Нигрин, остальных он видел впервые. А скажи ему тогда, как туго переплетутся нити судеб его и этой четверки, так не поверил бы ни за что…

Глава 5

Море спокойно голубело, словно умасленное. Ветерок еле задувал, и декирема шла на веслах – огромные дерева переносились по воздуху, взблескивая мокрыми лопастями, погружались в прозрачный аквамарин пологих волн и мощно загребали бурлящую, пенную воду. Изумительная равнобежность, почти музыкальная синхронность гребли завораживала.

Лобанов стоял у фальшборта и бездумно следил то за ритмическим возвратно-поступательным движением весел, то за восходяще-нисходящим кружением чаек в линялой лазури. А впереди, прямо по курсу, зеленела и синела земля. Декирема поднималась и опускалась на мелкой волнишке, и чудилось, будто сам берег колышется, попадая в размеренный такт вечной любовной игры воды и суши.

– Любуешься?

Лобанов оглянулся. Позади стоял босой Эдик в набедренной повязке и щурился на солнце.

– Загораешь? – в тон ему спросил Сергей.

– Ага!

– Надо тебе обрывком леопардовой шкуры разжиться, – присоветовал Лобанов.

– Зачем? – озадачился Эдик.

– А помнишь, в чем ты шлялся по санаторию?

– А-а…

Эдик погрустнел маленько. Подошел к борту, послушал скрипучие и плещущие рулады, издаваемые кораблем, и цвиркнул слюной в море, словно отрекаясь от прошлого.

– Прибываем, говорят, – подошел Гефестай. – И чего там, на берегу? Брундизий?

– Двойку тебе по географии! – с удовольствием вывел Эдик. – В Остию следуем!

Сын Ярная лениво отмахнулся:

– Да мне по фигу, лишь бы опять на твердую землю! Надоело мне это ваше качание хуже горькой редьки!

– Ваше! – возмутился Эдик. – А кто стонал: «Под парусами хочу, под парусами!»

– Мы не под парусами, – пробурчал Гефестай, – мы – на веслах!

– Скоро уже… – прищурился Лобанов.