– Жертвоприношение? – Крис покачал головой. Тони совсем спятил. – Выбрать кого‑нибудь? И что потом? Вышибить мозги? Живьем содрать кожу?

– Крис, это не такое уж безумие, как кажется. Взгляните на любую культуру, начиная с тех времен, когда человеческие существа перестали гадить в собственных берлогах. Независимо одна от другой, все культуры разработали свои ритуалы жертвоприношений. Вспомните мои слова – торговля, обмен. Они говорили своим богам: я даю тебе пищу или... или жизнь ребенка. Ты мне за это тоже что‑нибудь дай: хороший урожай, удачу в войне.

Крис не слушал. Он мог только гипнотически смотреть на двенадцать фигур, вытянувшихся, словно красные бусы, вдоль насыпи. А те, в свою очередь, подняв грубые лица статуй с острова Пасхи, уставились на ворота морского форта, как будто хотели испепелить их взглядом.

Понемногу на стену к Крису и Тони поднялись другие. Они безмолвно глядели на сафдаров. Каждый, должно быть, понимал, что твари с влажными красными пятнами были теми самыми, которых жгли и расстреливали сегодня утром.

Вдруг послышался стон. Такой стон, будто кто‑то шел босиком по битому стеклу.

Марк Фауст. Он перегнулся через стену и, вытаращив глаза, глядел на сафдаров.

– Нет! Нет! Нет! – Крис даже поежился – такая ярость звучала в его голосе. – Я не дам этим ублюдкам одолеть нас! Не дам!

Вскинув дробовик, он дважды выстрелил с такой быстротой, с какой только мог двигаться его палец на спусковом крючке. Потом сунул ружье Крису в руки, выхватил винтовку у Джона Ходджсона и сделал еще два выстрела.

Сафдары никак на это не прореагировали, хотя дробь слегка их задела. С голой кожи одного из них на насыпь потекла темная струйка, образовав лужицу.

– Ублюдки... Ублюдки. А ведь они не такие уж тупицы. Они знали, что мы им ничего – ровным счетом ничего – не можем сделать.

На какое‑то мгновение Крису показалось, что вот сейчас Марк распахнет ворота, выскочит на насыпь и набросится на сафдаров с кулаками. Он весь трясся от ярости, оскалившись и сверкая глазами.

Затем Марк со сдавленным стоном повернулся ко всем спиной и сел на каменные плиты галереи, обняв руками коленки, как ребенок в чреве матери.

Крис оглядел жителей деревни, которые стояли с вытянувшимися лицами и наблюдали, каким маленьким вдруг сделался этот огромный мужчина.

Бессилие. Теперь он понял, что значит это слово на самом деле. Это то чувство, которое переламывает тебя пополам, когда что‑то должно произойти, а ты знаешь, что не в силах ничего сделать, чтобы предотвратить это. Словно мать, глядящая, как ее ребенок умирает от рака. Можешь взять его на руки, можешь орать и ругаться на бессердечного подонка‑бога, который позволяет это. Но не можешь сделать ничего, чтобы жизнь крохотного любимого существа перестала утекать сквозь твои пальцы.

Смотреть на Марка почему‑то было стыдно. Крис отвернулся и уперся взглядом в живые статуи, которые теперь распоряжались их жизнями, стараясь не слышать тех звуков, которые вырывались у Марка.

40

Депрессия.

Безнадежность.

Деревенские замкнулись в себе. Большинство вернулись в комнату батарейной палубы, чтобы смотреть в пустоту.

Рут помогала Дэвиду раскрашивать картинки. Сам Крис не мог думать ни о чем, кроме воды.

Что делать, когда она кончится?

Он взглянул в окно, за которым миллионы тонн воды обрушивались на песок и возвращались в море. Раздраженно передвинув стул, сел спиной к окну.

Всего час назад люди были полны оптимизма. Твари кровоточили; казалось, они умерли. Увы, надежды рассыпались в прах. Твари оказались бессмертными. Швыряй в них бомбы, расстреливай из ружей, закидывай камнями.