Пусть даже до сих пор все это всегда было или казалось предприятием предельно тайным и невозможным, влюбленность в мужчин пришла к Сэмми совершенно естественным образом — как дар к языкам или способность выискивать клевер с четырьмя листиками. Понятия страха и отречения становились здесь в самом что ни на есть реальном смысле излишними. Да-да, все верно, так, быть может, он был влюблен и в Трейси Бэкона? Что с того? Что это доказывало? А значит, вполне могли быть дальнейшие поцелуи, а также некое аккуратное использование теней, лестничных колодцев и пустых коридоров. Даже Джону Гарфилду пришлось бы согласиться с тем, что их поведение после той грозовой ночи на восемьдесят шестом этаже было игривым, мужественным и вполне целомудренным. Лишь порой на заднем сиденье такси их руки могли скользить друг к другу по кожаной обивке, и Сэмми чувствовал, как его сырую ладошку целиком поглощает быстрая и трезвая, почти пресвитерианская хватка Трейси Бэкона.

На прошлой неделе, зайдя к Бруксу для примерки новых костюмов, они стояли там бок о бок в одном нижнем белье, чертовски напоминая рекламу витаминного тоника типа «до и после». Увидев, что продавец вышел из примерочной, а портной повернулся к ним спиной, Бэкон протянул руку и ухватил клок густой шерсти на груди у Сэмми. Вставив костяшки пальцев в ямку грудины, актер затем пробежал ладонью по гладкому животу Сэмми, после чего, наполняя свои голубые глаза невинным мерцанием Тома Мейфлауэра, стремительно сунул руку под резинку трусов Сэмми и так же мгновенно ее вынул, точно повар, проверяющий кастрюлю с горячей водой. Член Сэмми до сих пор сохранил тайное воспоминание о касании той прохладной ладони. Что же до поцелуев, то их было еще три: один у самой двери в гостиничный номер Бэкона, когда Сэмми проводил его домой; один в самой гуще темной сетки под железнодорожной станцией «Третья авеню» на Пятьдесят первой; и, наконец, третий, самый отважный, в заднем ряду бродвейского кинотеатра на показе «Дамбо», как раз во время вакханалии розового слона. Впрочем, здесь была серьезная новизна. Большая разница существовала между любовью, которую Сэмми испытывал к Тесле, Гарфилду и даже Джо Кавалеру, и его любовью к Трейси Бэкону. Она действительно казалась взаимной. И все расцветы желания, сплетения их языков, четыре смачных поцелуя, выкраденные из переполненной водозаборной колонны нью-йоркского безразличия, стали неизбежным плодом этой взаимности. Но означали ли они, что он, Сэмми, был гомосексуалистом? Или что гомосексуалистом был Бэкон? Становился ли из-за них Сэмми дружком Трейси Бэкона?

— Мне без разницы, — вслух сказал Сэмми мистеру Фрэнку Зинге, Нью-Йорку, всему миру, а затем, повернувшись, и Бэкону: — Мне наплевать! Мне все равно, получу я эту работу или нет. Я не желаю думать ни об этом, ни о Лос-Анджелесе, ни о твоем отъезде, вообще ни о чем таком. Я просто хочу нормально жить, быть славным парнем и приятно проводить время. Такое тебе годится?

— Отлично годится, сэр, — ответил Бэкон, зябко кутая горло шарфом. — Что, если мы куда-нибудь пойдем и чем-нибудь таким займемся?

— А чем ты хочешь заняться?

— Не знаю. Какое твое самое любимое место? Во всем городе?

— Мое любимое место во всем городе?

— Ага.

— Включая все пять районов?

— Только не говори, что оно в Бруклине. Я буду жутко разочарован.

— Оно не в Бруклине, — сказал Сэмми. — В Квинсе.