— Отлично у нас получается, правда? Даже о моем отъезде в Лос-Анджелес не разговариваем.

— А ты о нем думаешь?

— Только не я. Значит, этот шар — Перисфера?

— Да.

— А внутри у них что-то было?

— В Трилоне ничего не было. А вот внутри Перисферы было целое шоу. Демокрасити. Масштабная модель города будущего. Ты садился в такие маленькие машинки, которые там повсюду катались, и разглядывал этот город. Сплошь суперавтострады и зеленые пригороды. Казалось, ты просто паришь над всей этой красотой в цеппелине. Порой там делали вроде как ночь, и тогда все махонькие здания и уличные фонари загорались и сияли. Это было потрясающе. Мне до жути нравилось.

— Не сомневаюсь. Хотел бы я это увидеть. А как думаешь, этот город все еще там?

— Не знаю, — ответил Сэмми, испытывая какой-то опасливый восторг. Теперь он уже достаточно хорошо знал Бэкона, чтобы распознать импульс с сопутствующим ему тоном, который в глухую полночь отправил его друга в военный объект на самой верхотуре Эмпайр-стейт-билдинг, да еще с двумя хозяйственными пакетами деликатесов в руках. — Скорее всего нет. Думаю… эй, Бэк, погоди.

Но Бэкон уже огибал низкую круглую стенку, что окружала необъятный бассейн, в котором Перисфера некогда плавала. Теперь бассейн был осушен и накрыт влажным на вид слоем мешковины. Сэмми огляделся, проверяя, нет ли в округе каких-то рабочих или охранников, но было очень похоже, что в данный момент все это место предоставлено им одним. Тут у него аж сердце заныло. Сэмми страшно хотелось осмотреть обширную территорию Ярмарки, которая не так давно роилась флагами, дамскими шляпками и людьми, которых катали на всевозможных драндулетах. Однако видел он теперь только широкий простор грязи, брезента и рваных газет, который тут и там нарушался веретенообразным обрубком увенчанной шляпкой колонны, пожарным гидрантом и голыми деревьями, что стояли по бокам пустых аллей и променадов. Разноцветные павильоны и выставочные залы, оснащенные кольцами Сатурна, молниями, акульими плавниками, золотыми решетками и ульями, итальянский павильон, чей фасад целиком растворялся в непрерывном каскаде воды, гигантский кассовый аппарат, строгие и изящные храмы детройтских богов, фонтаны, пилоны и солнечные часы, статуи Джорджа Вашингтона, Свободы Слова и Правды, Указующей Путь к Свободе, — все это было ободрано, разобрано, раздраконено, сброшено на землю, свалено бульдозером в кучи, загружено в кузова грузовиков, сгружено на баржи, отбуксировано прочь из гавани и отправлено на морское дно. Сэмми стало очень грустно. Но вовсе не потому, что он узрел в этом превращении яркого летнего сна в необъятную кучу грязи некую поучительную аллегорию или проповедь на предмет тщеты всех человеческих надежд и утопических представлений о действительности. Для такого Сэмми был еще слишком молод. Просто он страстно любил Ярмарку и теперь сердцем ощутил то, что уже давно знал умом. Как и его детство. Ярмарка закончилась, и Сэмми уже никогда не смог бы в нее вернуться.

— Эй, Клейбой, — позвал его Бэкон. — Иди сюда.

Сэмми огляделся. И никаких признаков Трейси Бэкона не узрел. Тогда он как можно скорее принялся огибать низкую оштукатуренную стенку, всю в потеках от дождя и пятнистой шкуре из мертвой листвы, направляясь к дверям Трилона, откуда величественная пара эскалаторов вела в самое сердце волшебного яйца. Когда Ярмарка еще работала, к этим большим голубым дверям всегда змеилась длинная очередь. Теперь там были только леса и штабель из досок. Один из рабочих забыл на лесах жестяную крышку от своего термоса. Сэмми подошел к металлическим дверям. Они были забраны тяжелой решеткой и заперты на висячий замок с толстой цепью. Сэмми потянул за ручку, но двери даже на дюйм не подались.

— Я уже пытался, — сказал ему Бэкон.