Я уже раньше был с ним несколько знаком. Тяжеловатый и грубоватый, даже, можно сказать, неуклюже сложенный, нескладный и развинченный, он умел когда нужно подтянуться, подбодриться и вызывать даже некоторое восхищение в бальной зале. Как цвет его лица, так и сам его характер были явно желчные; взгляд у него был мрачный, лицо в тех местах, где он бреет, имеет темно-синеватый оттенок. Его смело можно причислить к разряду человеконенавистников, к убежденным мизантропам, презирающим все человечество. Но это не мешает ему быть заурядным честолюбцем, жадным до похвал и одобрений. В разговоре он особенно жаден до всякого рода сведений и вообще предпочитает слушать и получать всякие сведения, чем давать их кому бы то ни было; кроме того, он отличается здравыми и прочными взглядами, и если судить по крайней недальновидности большинства дипломатов и политических деятелей, то и замечательной способностью предвидеть грядущие события. Но все это в нем проявлялось без малейшей привлекательности или приятности, как-то мрачно и угрюмо, как-то особенно тяжеловесно. Во время наших многократных бесед с ним, хотя он всегда слушал меня с вниманием и известной почтительностью, я все время ощущал какое-то давящее чувство неискренности, коварства и задней мысли с его стороны, становившееся для меня нередко положительно невыносимым. Ни в каком отношении он не производил впечатления джентльмена и барона; напротив, в нем постоянно сказывалась грубая, некультурная натура. Лишенный не только всякой привлекательности и приятности, но даже и обычной внимательности и теплоты чувств в своем обращении, он производил скорее невыгодное для себя впечатление на людей высшего круга. Не говоря уже о том, что ни один джентльмен никогда не стал бы так афишировать свои отношения с принцессой, как он постоянно это делает, а еще менее платить принцу за его долготерпение и сдержанность тем умышленно дерзким, вызывающим поведением, какое он себе позволяет по отношению к этому злополучному монарху, для которого он измышляет самые оскорбительные прозвища, вроде Пустоголовый, Принц-бездельник и тому подобные, и которые он потом пускает в толпу, где они начинают переходить из уст в уста по всей стране. Таким образом, в Гондремарке проявляются в довольно грубой форме многие отличительные черты так называемого self made man, то есть человека, выбившегося в люди собственными усилиями, наряду с необычайным, можно сказать чрезмерным, почти смешным чванством своим умом и происхождением, которое, однако, весьма туманно. Тяжеловесный, желчный эгоист, невоздержанный, он угнетает этот двор и страну, высасывает из них соки и давит их, как кошмар, который душит человека ночью.

Однако, по всем вероятностям, у него имеются про запас, на случай надобности, и более мягкое обхождение, и более сладкие речи. Я скажу даже больше: несомненно, что этот холодный, бездушный, грубый политик обладает в высокой степени даром расположить к себе и втираться в милость и привлекать на свою сторону симпатии и умеет угодить каждому, если считает это нужным, – хотя на себе я этого не испытал. Эта способность добиваться расположения и это умение быть льстивым и заискивать там, где это нужно, быть может, дали повод к слухам, что в своей интимной жизни этот человек бесстыдный, грубый сластолюбец. Впрочем, ничего не может быть более непонятного и необычайного, чем характер его отношений с молодой принцессой. Гораздо старее ее мужа, несомненно, безобразнее его, и согласно общепринятой, надо сказать, довольно невысокой оценке со стороны женщин, во всех отношениях менее привлекательный и менее располагающий в свою пользу, он не только всецело овладел всеми ее мыслями и чувствами, не только во всем заставляет ее думать и поступать согласно его желаниям, но еще навлек на нее позор и унижение в общественном мнении, заставляет ее на глазах у целого двора и народа играть унизительную и оскорбительную роль. Я уже не говорю о том, что она принесла ему в жертву свою репутацию, свое доброе имя и честь порядочной женщины, потому что – увы! – для очень многих женщин такие жертвы сами по себе представляются чем-то упоительным, дающим им особое, быть может, горькое наслаждение, в котором они находят известное удовольствие, – я говорю здесь о другого рода унижении, оскорбительном и обидном для каждой женщины, кто бы она ни была.