– Его препроводили в замковую башню, ваше высочество, и поместили в апартаментах Гамиани, – отвечал Грейзенгезанг.

– Проводите меня к нему, – сказал принц, и вдруг ему как будто припомнилось что-то, и он задумчиво добавил: – Так вот почему я застал вчера так много стражи в саду? Этот англичанин тому причина, не так ли?

– Об этом мне ничего не известно, ваше высочество, – отозвался канцлер, верный своей политике замалчивания, изворотов и уклонений. – Размещение стражи и караулов вне моего ведения и не входит в круг моих обязанностей.

Отто круто и сердито обернулся к старику, но, прежде чем он успел произнести хоть слово, Готтхольд осторожно дотронулся до его плеча; принц сделал над собой громадное усилие и поборол в себе злобное чувство возмущения и негодования.

– Прекрасно, – сказал он, беря со стола сверток рукописи, – следуйте за мной во флаговую башню.

Канцлер подобрался, подтянулся и почтительно последовал за принцем, хотя на лице его были написаны смущение и нерешительность. Это было довольно продолжительное шествие, можно сказать, целое их странствие, потому что библиотека помещалась в одном из крыльев нового дворцового здания, тогда как башня, на которой развевался флаг, составляла часть старого замка и выходила в сад, куда был обращен фасадом старый «шлосс», то есть прежний дворец. Перейдя множество переходов, коридоров и лестниц, они наконец очутились на маленьком, усыпанном гравием дворике; высокая чугунная решетка отделяла его с одной стороны от сада, и зеленые деревья его, словно любопытные дети, заглядывали во дворик; высокие островерхие черепичные крыши вырисовывались на фоне ясного неба, темные мрачные стены старого замка чуть не со всех сторон обступили тесный двор, а флаговая башня, казалось, тянется к небу, взбираясь этаж за этажом все выше и выше, выше всех окружающих строений, и там, на самой ее вершине, высоко-высоко надо всем, развевался по ветру большой желтый флаг.

У входа в башню часовой взял «на караул», завидев принца; другой часовой расхаживал взад и вперед на первой площадке лестницы, и третий стоял у дверей, ведущих в комнаты, превращенные в импровизированную тюрьму.

– Мы охраняем эту гадину, как драгоценность, – злобно заметил Отто, подходя к комнатам Гамиани. Апартаментами Гамиани это небольшое помещение звалось потому, что их занимал когда-то итальянец Гамиани, доктор-шарлатан, сумевший одурачить одного из прежних грюневальдских принцев и вкрасться к нему в доверие. Помещение это состояло из нескольких комнат, больших, высоких, в которых было много воздуха и света, с окнами, выходившими в сад, но стены башни были толсты и прочны, как стены старой крепости, а в окнах были толстые железные решетки. Принц Отто в сопровождении канцлера, трусившего за ним рысцой, чтобы не отставать от крупно шагавшего принца, быстро прошел по небольшой библиотеке и гостиной и, словно снаряд, влетел в спальню.

Сэр Джон в этот момент заканчивал свой утренний туалет. Это был человек способный, умный, наблюдательный, со смелым взглядом и крепкими здоровыми зубами, свидетельствовавшими о его физическом здоровье, силе и смелости. Он совершенно спокойно и равнодушно отнесся к этому неожиданному вторжению принца, с которым он вежливо, но несколько насмешливо раскланялся без малейшего замешательства.

– Чему должен я приписать честь этого посещения? – спросил он.

Вместо прямого ответа на этот вопрос принц, гордо подняв голову и меряя англичанина гневным взглядом, сказал:

– Вы ели мой хлеб, вы жали мою руку, вы были приняты под моим кровом как уважаемый гость.