– А между тем вы все-таки читали мою рукопись, – заметил путешественник язвительно.

– В этом я был, конечно, не прав, сэр, – ответил Отто с достоинством и совершенно спокойно, – и прошу у вас извинения. Вы едва ли можете отказать мне в этом уже из простого чувства уважения к себе и по отношению к человеку, который, по вашему же собственному определению, является «plexus», то есть сплетением слабостей. А кроме того, и вина в этом не всецело моя. Если бы эти ваши бумаги были просто невинной рукописью, это было бы с моей стороны самое большее нескромностью. Но сознание вашей виновности превращает эту нескромность в обиду или оскорбление для вас.

Теперь сэр Джон смотрел на Отто одобрительно и на его слова ответил молчаливым поклоном.

– Ну а теперь, сэр, когда вы свободны располагать собой по вашему усмотрению, я желал бы попросить вас об одном одолжении, если хотите, даже об одном снисхождении, – добавил Отто с горечью. – Я хочу просить вас: выйдите со мной в сад, и побеседуем там с глазу на глаз после того, как вы окончите ваш туалет и сочтете это для себя удобным.

– С той минуты как я свободен, – ответил сэр Джон, на этот раз со всей подобающей вежливостью, – я всецело к услугам вашего высочества; и если ваше высочество простит мне мой, так сказать, бесцеремонный туалет, то я готов последовать за вами в том виде, как я есть, сию же минуту.

– Благодарю, – сказал принц и, повернувшись, направился к выходу.

Сэр Джон последовал за ним; так они спустились по лестнице башни на дворик и через калитку в решетке вышли в сад, залитый утренним солнцем, благоухающий свежим воздухом и ароматом, подымавшимся от цветочных клумб на террасах сада, мимо которых они шли. Они перешли мост через пруд, в котором жирные карпы прыгали и резвились, как пчелы в улье. Поднялись по нескольким мраморным лестницам, ведущим к восходящим террасам сада, усеянным, словно снегом, осыпавшимся белым цветом отцветающих плодовых деревьев, ступая под звуки утреннего пения целого хора веселых птиц. Принц Отто шел не останавливаясь до тех пор, пока они не вышли на самую высшую террасу сада; здесь была решетка, отделявшая сад от парка, и почти у самой решетки, в чаще лавров и туй, белела большая мраморная скамья, манившая отдохнуть. Отсюда открывался вид на целое море зеленых верхушек вязов сада, среди которых каркали и суетились грачи, а там дальше, за этими деревьями, виднелись крыши дворца, и надо всем развевался высоко над старой башней желтый флаг на фоне голубого неба.

– Прошу вас сесть, сэр, – сказал Отто, когда они подошли к скамье.

Сэр Джон молча исполнил его желание, а Отто в продолжение нескольких секунд ходил взад и вперед перед ним, не садясь и, по-видимому, занятый гневными мыслями. Птицы кругом щебетали и трещали наперебой, без умолку. Наконец Отто заговорил, обращаясь к англичанину:

– Сэр, вы совершенно чужой мне человек и, кроме обычных, условных общественных данных, мне ничего не известно о вас; я совершенно не знаю ни вашего характера, ни ваших намерений, но я знаю, что я никогда умышленно не сделал вам ничего неприятного и ничем не досадил вам. Я знаю, что между нами есть разница положений, но я желал бы не считаться с ней в данном случае. Я желал бы – если вы еще считаете меня вправе на такую долю уважения, – я желал бы, чтобы вы смотрели на меня просто как на джентльмена А теперь я скажу вам следующее: я, безусловно, поступил дурно, заглянув в вашу рукопись, которую я теперь возвращаю вам, но если любопытство недопустимо, с чем я охотно соглашаюсь, то предательство одновременно и подло и жестоко! Я развернул этот сверток и что я увидел в нем? Что я прочел там о моей жене? Ложь! – воскликнул он вдруг, повысив голос.