— Самая печальная вещь на свете — не иметь своей страны, — говорила Генриетта-Мария.

— Неужели у нас никогда не будет родины? — спрашивала дочь.

Глаза матери, подернутые тенью грусти, оживлялись — она подступала к своей любимой теме:

— Когда выйдешь замуж, страна мужа станет и твоей страной.

Генриетта медленно кивала, она знала, что у матери есть на примете муж для нее. Это был мальчик, который со временем должен стать персоной номер один во Франции. Он уже был королем, как и Чарлз. Это был Людовик XIV. Забыв, что некогда она его видела, Генриетта воображала его точной копией брата Чарлза, хотя и знала, что он не такой взрослый. Но он был королем, и люди преклоняли перед ним колени и целовали руки, как целовали руки Чарлза. Ей нравилось думать о браке с Людовиком, потому что, мечтая, она видела мальчика с внешностью Чарлза, разговаривающего, как Чарлз, только имя у него другое — Людовик, и он король Франции, а не Англии.

Ныне, разумеется, по причине Фронды, маленький король и его брат не приезжали в Париж. Сама Генриетта-Мария могла оставаться в Париже потому, что не была в глазах горожан важной персоной, а кроме того, ей дал на это разрешение Поль де Гонди.

Поэтому они то жили в своих покоях в Лувре, то переселялись в Шайо, в дом, расположенный на холмах. Генриетта занялась учебой, это оказалось несложным делом и развлекало ее. Ей хотелось учиться, нужно было столько узнать! Ей хотелось понять, за что народ Англии убил ее отца и не позволяет Чарлзу взойти на престол, ей хотелось понять, почему французы угрожали точно так же поступить со своим монархом.

Мадемуазель Монпансье не раз навещала их. «Грандмадемуазель» звали ее в Париже, поскольку она заняла сторону Фронды. Она хотела войти в историю Франции как вторая Жанна д'Арк, еще одна спасительница Франции. Она была очень хороша собой и очень заботилась о том, чтобы каждый не преминул отдать ей дань восхищения, ей, кузине короля, богатейшей наследнице Европы, а теперь еще и героине Фронды.

Генриетта была в курсе намерений матери женить Чарлза на «грандмадемуазели»и полагала, что та почти что стоит его — такая красивая девушка в столь изысканных одеждах, навеянных духом Фронды — длинные, свободные рукава — «фрондированы», то есть крепились на ремешках, а не на петлях, веер, перчатки и косынка — выдержаны в стиле «а ля Фронда», а ее великолепную шляпу украшал орнамент, напоминавший рисунком пращу. Когда ее экипаж проезжал по улицам, народ разражался приветственными криками: «Да здравствует грандмадемуазель!»

Между тем мадемуазели следовало, по словам Генриетты-Марии, присмотреться к тому, что она вытворяет. Неужели она не понимает, что своими поступками настраивает против себя королеву-мать? Неужели это умный и дальновидный шаг — якшаться с врагами королевы? Да, на стороне Фронды оказался сам великий принц Конде, и его примеру последовали многие аристократы, но для молодой женщины, которая рассчитывает выйти замуж за короля, сближаться с врагами его матери по меньшей мере не умно!

Но мадемуазель не отличалась мудростью, она всего лишь была заносчива. Она считала себя достаточно взрослой и умной, чтобы делать все, что взбредет в голову.

Она была кокеткой. Ей нравилось беседовать с Генриеттой-Марией о Чарлзе — ведь это один из ее многочисленных поклонников. И хотя она считала его не четой себе, послушать рассказы о его страсти по отношению к ней она была не прочь.

Маленькая принцесса любила присутствовать при таких беседах; ей нравилось слушать разговоры о Чарлзе, хотя между собой две женщины говорили о нем иначе, нежели в беседах с ней, его маленькой сестрой.