«Равен, прости, — прочтет он, — я не надеюсь, что ты поймешь. Просто поверь, что у меня не было выбора. Я благодарю тебя за все, что ты мне дал. Надеюсь, я тоже что-то привнесла в твою жизнь. У нашей любви нет будущего, потому что она порождена фантазией, твоей и моей, идеализировавшей образ индианки и образ американца. И уходя — пока не знаю, что меня ждет, жизнь или смерть, — я буду хранить память об этом мучительно кратком миге счастья. До конца».

Кунжут

Я не открывала дверь своего магазина, пока Равен не уехал. Мне страшно было даже предположить, какой разгром ждет меня внутри в качестве расплаты за это последнее мое деяние — такую любовь, какую вкушать Принцессам не дозволяется.

Но там — все, как я и оставила. Я смеюсь и чувствую почти разочарование. Как будто все это время я надрывала себе сердце беспокойством совершенно напрасно. Все будет так, как обещала Мудрейшая: я ступлю в пламя Шампати, а затем очнусь на острове, чтобы, наследуя, возложить ее бремя на свои плечи. О, воистину, это будет мне наказанием и, безусловно, наихудшим из всех возможных. Конечно же, моя кожа будет вся в следах от ожогов, чтобы я никогда ничего не забыла; конечно же, я окажусь в теле старухи (я уже чувствую, как оно снова меняется — снова искривляются кости) — еще старее, уродливее, со всеми его немощами и болезнями.

Я прохожу мимо опустевших полок, напоминающих мне о разных моментах, и со всеми ними прощаюсь. Вот здесь Харон попросил меня погадать ему по руке, здесь жена Ахуджи восхищенно склонилась над витриной, залюбовавшись на сари цвета нежной сердцевины папайи. Здесь Джагшит стоял подле своей мамы, еще такой скромный, в тюрбане, зеленом, как попугай. Но вот их имена ускользают, как и их лица, и даже печаль расставания нема, как будто я уже далеко отсюда.

Равен, смогу ли я забыть и тебя вот так же?

Только дойдя таким образом до середины магазина, я почувствовала это — неуловимое, как движение света и тени в ночном небе, когда на нем уже высыпали звезды. Старая Тило должна была бы сразу понять.

Магазин — всего лишь оболочка. Что бы ни давало ему тепло и дыхание, — оно ушло.

Специи, что это значит?

Но у меня нет времени, чтобы как следует поразмышлять об этом. Третий день на исходе. Я слышу, как планеты ускоряют свое вращение, часы летят стремительно, словно осколки камней в космическом пространстве. Сейчас самое время приготовить огонь Шампати.

Я собираю все, что осталось в магазине: специи, даль, мешки с мукой, рисом и просом — и складываю из них погребальный костер в центре помещения. Поверх всего этого я сыплю специю своего имени — кунжут, зерна тил, она должна укрыть и защитить меня во время моего долгого путешествия. Я скидываю белое платье, немного дрожа. Я ничего не должна брать с собой из этой жизни, должна покинуть Америку такой же освобожденной от всего, как и тогда, когда только пришла сюда.

Теперь я готова. Я погружаю руки в куркуму, специю перерождения, с которой и началась эта история, и затем беру красный горшочек с последним, оставленным мной перцем. Я сажусь в позу лотоса в центр собранного из специй костра (мои ноги уже стонут, противясь тому, что я собираюсь сделать) и наконец открываю горшочек еще раз, последний. Я отрешаюсь от всего, что полюбила, и когда мой разум освобождается (может, это и есть то, что называют смертью), ощущаю удивительный покой.

Я вынимаю последнюю перчинку, которую оставила для себя, для этого самого мига, и произношу слова заклинания.

Приди, Шампати, забери меня, я готова. Мама, где ты сейчас в этот самый момент — поешь ли песню приветствия, чтобы помочь моей душе пробиться сквозь все пласты, кость и сталь, сквозь заклятье, разделяющее два мира. Или, может, ты в бессилии и болезни или, может, даже разочаровании — стараешься обо мне не думать…

Страх бьется в ушах, как напуганная штормом птичка.