– Как догадались? – обиженно спросил Махов.

– Слишком долго ты, Леня, готовил эффективную концовку.

– И общая картина начинает складываться. Мне очень хочется теперь по-настоящему прочесать "Привал странников".

– Бумагою запасся?

– А как же! Поедем, Александр Иванович?

– Давай на завтра отложим, а, Леонид! Для того чтобы чесать "Привал", мне кое-что узнать надо. А концы – будь здоров. Весь день на это уйдет. Договорились?

– Да и у меня хлопот полон рот. Но очень хочется…

– Завтра, Леня, завтра с утра.

– К девяти я у вас, как штык.

Было половина одиннадцатого.

А в одиннадцать часов пятнадцать минут Смирнов нашел сильно пьяного Шакина В.В., нашел в зачахнувшей рощице, где обычно забивают "козла". Сейчас не забивали – рано. Шакин сидел за столиком перед пустым стаканом. Но бутылки нигде не было: пьян, пьян, но законспирировался.

– Где с утра достал? – спросил Смирнов, сзади положа Шакину руку на плечо. Шакин не вздрогнул, не испугался, до того был пьян, медленно повернулся и посмотрел на Смирнова отстраненно растопыренными глазами. Посмотрел и предложил:

– А-а-а, это ты. Выпить хочешь?

– В честь чего гуляешь?

– Не гуляю – поминаю. Паленого поминаю. Душевный был человек!

– Что ж ты о покойнике – Паленый! Его Геной звали.

– Правильно, Геной. И добрый был. Уважит, бывало, поднесет.

– Ну а еще что скажешь, Вадик?

– У него в последнее время присловье было: "Мы и мертвыми возвращаемся". А вот утоп и не вернулся. Ах, Паленый, Паленый! – Шакин, не вынимая бутылки из внутреннего кармана пиджака, ловко налил полстакана. Посмотрел на Смирнова: – Будешь?

Смирнов ладонью прикрыл стакан:

– Подожди немного, Вадик! – и вытащил из кармана рубахи фотографию. Посмотри, этот человек у тебя паспорт купил?

– Этот не этот, какая разница! – не глядя на фотографию, возгласил Шакин. – И все-то ты с глупостями…

– Ты что, меня не узнаешь, Шакин?! – надавил железным голосом Смирнов.

– Узнаю. Ты есть главный виновник смерти Паленого. Ты его избил, как мальчишку, унизил тем самым до невозможности. Он от обиды запил по-черному, и от того, что пьяный, утонул. Ты – душегуб.

– Прекрати кривляться, ну!!! – рявкнул Смирнов. – И смотри! Этот или не этот?!

От смирновского рыка Шакин вспомнил про себя, что он есть, и, собравши последние силы, уставился на фотографию. В глазу появилась осмысленность.

– Вроде этот, – наконец изрек он.

Жека готовил зал: стелил скатерти на своих столиках, расставляя фужеры, раскладывая ножи-вилки. Смирнов наблюдал за ним от дверей.

– Поди сюда, Жека! – приказал он.

Жека посмотрел на него, узнал, не торопясь дооформил последний столик и только после этого направился к Смирнову. А Смирнов на площадку вышел, устроился на любимом своем подоконнике. Жека стал напротив, сказал:

– О вас после пятницы по Болшеву легенды ходят.

– Обо мне, Жека, легенды ходят не только по Болшеву. Что трезвый, Паленого не поминаешь?

– Отпоминались. Вчера похоронили.

– А Шакин вон переживает, никак не успокоится.

– Не переживает, а пьет. Пьянь и рвань.

– Что ж ты мне врал, Жека? Паленого боялся? Ведь это он просил тебя свести того человека с Шакиным, чтобы самому в стороне быть?

– Что ж вам рассказывать, когда вы все и так знаете?

– Это я сейчас знаю, а тогда не знал. Врать нехорошо, Жека. Еще раз мне соврешь – пеняй на себя. Смотри. – Смирнов вытащил из кармана фотографию и протянул Жеке.