— Наташа, — сказал он, — ты выйди на минутку. Ребятам одеться нужно.

Наташа вспыхнула, жалобно, остро взглянула на Воскобойника, который ей в ответ пошевелил ушами.

— Да, да… вы извините. Я заболталась, — и шмыгнула за дверь.

— Девка — во! — одобрил Гриша Воскобойник. — Куда там, а, Кисунов? Ты какую даешь сам оценку?

— Мне ее очень жалко.

— Чего?

— Трудно ей придется с Геной. Он грубый, кроме себя никого не замечает… Как это можно так девушку прогнать, как он сейчас, — все равно что пощечина.

— Вы правы, Вагран Осипович, — сказал Афиноген.

— Этой чудесной девушке от твоей правды светлее не будет.

— Опять вы правы, Вагран Осипович.

— Скажите, Гена, только без обиды. Почему от любых ваших высказываний попахивает цинизмом?

— Ладно вам, — вступился Воскобойник. — Давай, Ваграныч, кидай на себя халатик пошустрее, запахивайся. Чего ей там маячить в коридоре.

— Я не знаю, как вам ответить, — миролюбиво заметил Афиноген. — Лишений мы мало испытали. Благополучие портит человека, он делается самоуверенным. Вот и я такой. Все мне легко давалось, всегда сыт, одет. Выработался комплекс полноценности. Благополучные поколения всегда эгоистичны. За это, как правило, расплачиваются следующие поколения.

— Опять цинизм.

— Я правду говорю, какой там цинизм. Выть хочется. Мне эту девушку больше вас жалко. Какой из меня, правда, муж. Как кисель из одеколона.

— Не понял.

— Пойдем, Ваграныч, пойдем, — позвал Воскобойник, — не задерживай движение.

Афиноген слез с постели, натянул брюки, которые ему удалось–таки отстоять.

— Чему вы улыбаетесь? Чему вы все время улыбаетесь? Ну, чему?

Кисунов разошелся не на шутку. Афиноген ему не ответил, вышел в коридор. В приемные часы здесь было многолюдно. Пахло домашними пирогами, фруктами, цветами. Некоторые больные мужчины хитро озирались. Этим понятно, что принесли. Стульев не хватало. Хворые сидели, а родственники и друзья большей частью наклонялись над ними, нашептывали какие–то важные известия сверху вниз. Наташа притулилась у подоконника. На нее оглядывались. Увидев Афиногена, рванулась навстречу — благослови всевышний стремительность юных сердец.

— Зачем ты встал, Гена. — В голосе сострадание, укор. Он повел ее на лестницу между этажами. Но и тут все было занято, в основном курильщиками, к которым никто не пришел. Они стояли молчаливые, с замкнутыми лицами, как гладиаторы перед выпуском на арену.

Спустились на первый этаж, минуя входные двери, очутились в приемном отделении. Здесь было пустынно и попахивало карболкой. Афиноген достал сигареты, закурил.

— Садись, Наталка. Докурю сигарету, и примемся целоваться.

— Гена, скоро папа с мамой придут.

— Не придут. Они на Урале.

— Мои папа с мамой.

— Заболели, что ли?

Наташа помрачнела, насупилась.

— Я думала, теперь у нас все пойдет по–другому, по–хорошему… Ты не бережешь меня, Геночка, совсем не бережешь. Лупишь и лупишь.

Афиноген усовестился.

— Пойми, Натали, в таком виде предстать перед родителями… Не стоит. Да и к чему спешка? В понедельник выпишусь, сам к вам приду… Ты все им доложила?

— Да.

Он молчал.

— Прости, Гена. Я не могла. Не сумела… Но я сказала, что это не окончательно, что просто так…

— Временно?

Наташа тоскливо изучала стенку перед собой. Все эти дни она была сама не своя.