— И где же они теперь?

— Теперь, конечно, скурил…

— Нехорошо получается.

— Как хошь понимай, но нету, скурил.

Сторож на мгновение приоткрыл зеницы, и оттуда из мрака сверкнула хитрость, непомерная даже для человека, просидевшего треть жизни у входа в обитель страданий.

— А если я жалобу подам?

— Свидетелей нету. Без свидетелей — пустое занятие… Смеешься ты, парень, над стариком. Сам не станешь из–за рубля шум поднимать. Я же не слепой, людей разбираю.

— Курить–то охота мне.

— На, курни, моих.

Он извлек из недр халата деревянный портсигар и открыл его перед Афиногеном. Там было полно добротных бычков, преимущественно от «Примы» и «Памира».

— Бери, не боись. Я незаразный. Нас тут кажный месяц проверяют по анализам.

— Генка, пойдем, — потянула Наташа.

Афиноген выбрал из бычков какой подлиннее, зажег спичку, с аппетитом затянулся.

— Ну, девка. Держись за этого парня. С этим не промахнешься.

— Скажи, отец, ты во время войны где был?

— Чего?

— Где, говорю, во время войны обретался?

— А чего?

— Ничего. Интересно.

Сторож перестал спать, взглянул на Афиногена вприщур, с недобрым огоньком.

— Топчи, парень, топчи. Мне на посту не положено тары–бары разводить. Запрещается. Да и делов тебе нету, где я когда обретался. Еще ты сопливый, чтобы этакие вопросы задавать… Про войну–то, небось, у мамки в пузе услыхал.

— Зачем ты, Гена, право, пристал к человеку, — сказала Наташа. — Я тебе десять пачек куплю «Столичных».

— Купи ему, купи. Не будет на людей кидаться. Ишь, войну помянул, нашелся обозреватель.

Афиноген Данилов улыбался самой своей добродушной улыбкой, той улыбкой которая особенно раздражала пьяных парней на танцплощадке и делала их придирчивыми. Из–за этой доброй, задушевной улыбки частенько попадал он в переплеты. Наташа любила, когда он так улыбался. Она знала, что он о чем–то попросту задумался и не может сосредоточиться и скоро выпалит что–нибудь бестолковое..

— Глядите, гражданин, — сказал Афиноген. — Такой простой вопрос вызвал у вас столько эмоций. Надо же.

— Топчи, парень, топчи. Не замай!

Сторож успокоился и снова впал в спячку. На лестнице Наташа спросила:

— Откуда у тебя эта скверная привычка цепляться к разным людям? Геночка, ведь мало найдется людей, к которым ты бы не прицепился. Это же никому не нравится, пойми.

— Ты жила в Москве?

— Нет.

— Там очень одиноко на улице, в метро. Мне всегда было одиноко. Тысячи людей вертятся на пятачке, и все друг другу чужие. А если ты живешь в маленьком городке — у тебя намного больше знакомых, и знаешь ты их лучше. В Москве миллионы, а знакомых у тебя несколько человек. И то случайных, не очень тебе необходимых и далеко живущих.

Они не успели обсудить новую тему, потому что Наташа увидела загрустивших у окошка в коридоре родителей.

— Гена, — скользнул ее голосок. — Вот они. Пожалуйста, будь…

— Будем знакомы! Будем знакомы! — Олег Павлович Гаров радушно протягивал обе руки, как будто не он пришел в больницу, а дорогой человек нанес ему самому неожиданный визит. — Столько слышал про вас, Гена. А виделись мы, кажется, вскользь. Что ж, наступило время познакомиться поближе, как нам намекнула Талочка. Рад, искренне рад! Вы решили, мы с матерью рады. Правильно! Современно! Без всяких проволочек и нудных советов со старшими.

Взгляд Гарова пронзал Афиногена с настойчивостью бормашины.