«Было, все это было со мной, было когда–то», — подумал Николай Егорович, погружаясь почти в сон, еле различая энергичного землекопа Балкана, траву и деревья. Ему кажется, что он слышит звуки и запахи тех далеких лет, они пробиваются, может быть, из ямы, вырытой Балканом, и терзают его, мучают сырыми хрупкими прикосновениями.

«– Комсомолочка ты моя, — изливает радость Николай. — Пушиночка моя неразумная!

Девушка в алой косынке, в ситцевой блузке рассеянно целует его в висок. Это Верочка.

— Погоди, — отвечает она, — у тебя только одно на уме. Ты несерьезный. Погоди, не приставай.

— Поженимся, — воркует Николай, — скоро я кончу институт. Всего год остался.

Он не видит никаких преград для своего счастья. Верочка надувает щеки и прикусывает белыми зубами краешек косынки.

— А чего, — недоумевает молодой Карнаухов. — отец твой преуспевает в отдаленных местах, туда ему и дорога. Мать жива–здорова. Надо жениться. Пора, Верочка. Самый момент.

— Наша бригада взяла обязательство, — объясняет Верочка, — увеличить выпуск ткани в два раза. Соображаешь?

— Какое обязательство? — злится жених. — О чем ты говоришь, миленькая. Я люблю тебя, вот и все обязательства. Я хочу на тебе жениться немедленно. Какая там бригада! Ты что? Бригада — это мы с тобой вдвоем. Никого больше.

Верочка смеется и щелкает его по носу.

— Нет, ты несерьезный. Ты очень несерьезный. У нас на фабрике такие не в почете.

Николай теперь хорошо знает, какие чудеса вытворяет с человеком любовь, как она крутит его и ломает, делает слабым, заставляет произносить несуразные жалкие слова. Ноздри его трепещут, как крылышки, от ее щелчка.

— Может быть, ты не любишь меня? — с затаенной дрожью спрашивает он. — Тогда честно скажи. Мы взрослые люди, я пойму и сумею взять себя в руки.

Ее светлое личико никнет, и на нем проступает тревога и боль. Она еле дышит, откидывается на спинку лавочки, и ее плечи заостряются, беспомощно вжимаются в крашеное дерево. Она прислушивается к чему–то в себе. К тому, что вряд ли касается Николая.

— Кого же мне и любить, как не тебя, Коля? — решительно отвечает она. — Я бы погибла без тебя. Ты столько сделал… Милый мой!

Руки ее, почти не прикасаясь, обвивают его шею.

— Да? Да? — скулит он, тычась носом в тонкую ткань блузки, в шею, упиваясь ее податливой прохладой».

— Эй, — Николай Егорович окликнул своего пса. — Ты что же, змей паршивый. Всю грязь потом в квартиру притащишь? А ну, иди сюда!

Балкан подбежал, счастливо виляя обрубком хвоста. Морда у него до самых глаз в глине, на глине — сухие листья и трава.

— Ну и урод!

Балкан самозабвенно тявкнул и лизнул его руку.

— Давай, давай, — поощрил его хозяин. — Сейчас скоро домой потопаем. Ужинать пойдем, понял?

«Гуляет Колькина свадьба, на которую собрался почти весь курс. На столах, накрытых в коридоре общежития, всего вдоволь — водка, вино, колбасы разные, холодец… и верх роскоши — заливной язык на огромных глиняных блюдах. Недаром подряд две недели не разгибали спины пятеро друзей Николая, грузили вагоны, таскали мешки с цементом, спали по три–четыре часа в сутки. Не бывало еще в институте такой свадьбы. Своих родителей Николай ожидает на следующий день, а Верочка матери даже не написала. Как ни уговаривал ее Николай, отказалась наотрез, закапризничала, заупрямилась, заартачилась.

Гуляет свадьба, песни поет. Русские гулевые, горькие песни, и новые — бодрые, комсомольские. Жених с невестой сидят за первым столом, а рядом дверь, там их комната на одну только ночь.