Верочка мечтательно улыбается и пьет рюмку за рюмкой, но ничего не ест. На ее тарелке нарезанный женихом язык, помидоры — все не тронуто.

— Я сейчас приду, — лукавит Верочка, смеясь, из глаз ее, полных тайны, течет электричество.

— Я с тобой, — спохватывается жених.

— Нет, туда я одна… — останавливает его Верочка. Она скользит по длинному коридору, мимо столов, ее окликают, трогают за руки, протягивают цветы. Гибкая спина и длинные ноги из–под серого коротенького платьица покачиваются перед очарованными глазами Николая Карнаухова, удаляются, удаляются, заслоняются чужими спинами, руками, стульями.

— Эй! — кричит ему в ухо сосед и друг. — Счастливчик Карнаухий. Гляди, не убежала бы. Не отпускай одну.

— Нет, — хохочет Николай. — Она вернется. Не сомневайся.

Тянутся десять минут, пятнадцать, и он встает и шагает по тем же половицам, где проскользнули ее туфельки, купленные в новом универмаге за целых триста рублей. Ему навстречу протягивают руки, рюмки, вилки с нанизанной закуской. Он видит жаркие, улыбчивые, знакомые и незнакомые лица.

На втором этаже на дальнем подоконнике сидят в обнимку Верочка и Федя Пименов, однокурсник. Освещение тусклое, и Николаю издали не видно, что они делают, вроде бы целуются. Он снова пересекает длинный коридор, только в обратную сторону по второму этажу. Оказывается, они не целуются, а Верочка рыдает у Пименова на плече. Федька уперся в друга ненавидящим пьяным взглядом.

— Вы чего? — застенчиво спрашивает Николай. — Ребятки? С ума сошли?

Верочка отстраняется от Пименова и ложится спиной на стекло — дзынь!

— Я сейчас к тебе вернусь, — говорит она сурово, — ступай, Коля.

Лицо ее в полутьме напоминает раскрашенную серую маску. Николай хочет отойти, убраться подобру–поздорову, но ноги не двигаются и тело остыло.

— Зачем же, почему? — спрашивает он у Федора. — Она же моя невеста.

— Твоя, твоя! — рубит Пименов. — Подавись!

Такой ненависти, и злобы, и отчаянья Николай прежде не встречал. Разве только в кино.

— Идем, Верочка, — упрашивает он, — давай вместе пойдем. Там гости ждут, волнуются.

— Он блажной, — объясняет Верочка Пименову. — Я же тебе говорила — он как ребенок.

Пименов пьян и не верит ни в бога, ни в блажных детей.

— Стерва ты, Карнаухов, — выворачивает он дикие слова. — Последняя сука, раз на такое решился.

— На какое?

— Какое? Все одно Верка со мной будет. Тебе женой, мне — любовью. Ты себе ее жалость на уши не повесишь.

— Почему?

Верочка раскалывается на куски истерическим хохотом, и лицо Пименова становится обычным добродушным человеческим лицом. Николай Карнаухов смешон. Он стоит, растопырив руки, и задает нелепые вопросы. Голос его подрагивает, как забуксовавший автомобиль. Он тоже улыбается в ответ на дружеский смех и улыбки.

— Теперь понял, — говорит он. — А раньше не понимал.

Он находит в себе силы спуститься вниз и объявить гостям, что свадьба отменяется, потому что обнаружился второй жених. За столами шум, гогот, приветственные возгласы.