— Я прекрасно понимаю ваше желание, ваше высочество, но я никак не могу понять, как этот шиповниковый сироп поможет вам избежать цинги?

— Эм, — я посмотрел на него, почесал нос и вздохнул. Как же это жутко неудобно, когда не можешь называть вещи своими словами. Но тут уж ничего не поделаешь, и начни я втирать ему про витаминки, он сочтет меня сумасшедшим. И хотя к юродивым в целом на Руси испокон веков относились весьма неплохо, то вот подобные слухи про императора, ну, или наследника, ни к чему хорошему обычно не приводили. Придется вытаскивать старую байку, и, тщательно стряхнув с нее пыль, поведать уже Блюментросту. — Когда я жил в Киле, у нас был старик-лекарь, который однажды рассказывал, что в молодости был отчаянным сорвиголовой, и решил посетить Америки, — начал я длинный рассказ про то, как кильский старый врач спасся сам, и спас команду корабля, на котором плыл, жуя сухой шиповник. И как потом ему пришла в голову мысль, что лучше и проще сделать сироп, чем давиться невкусным и дерущим глотку сухим шиповником.

Глава 11

Открыв глаза, я долго смотрел на подушку, и лишь спустя минуту осознал, что именно я вижу.

— А-а-а, черт! — попытка соскочить с постели привела в тому, что я запутался в одеяле и едва не свалился на пол. Лишь со второй попытки мне удалось скатиться со своего ложа, вскочить на ноги, и приложить руку к груди, ощущая, как под ладонью бьется сердце.

Дверь распахнулась и в комнату ввалился Федотов.

— Ваше высочество, что случилось? — он сжимал в руке обнаженную шпагу, и осматривался по сторонам, ища взглядом потенциального врага.

— Вот что случилось, — я ткнул пальцем в направлении подушки. Федотов послушно перевел взгляд и начал кашлять, пытаясь отвернуться. — Ты не заболел, часом, Василий?

— Нет-нет, ваше высочество, я просто… что-то в нос попало, м-да, — он вытер выступившие слезы, и убрал шпагу в ножны, стараясь лишний раз не смотреть в сторону подушки, чтобы снова ничего в нос не попало. — Ваша Груша думает, что вы голодаете, ваше высочество, раз пытается снабжать вас подобным.

— Бога ради, Федотов, убери отсюда эту гадость, — я скривился, глядя, как он, уже не скрывая усмешки поднимает за хвост трупик мыши, которую удавила Груша и притащила мне, положив прямиком на подушку. — Так можно заикой остаться, — пожаловался я в пустоту комнаты, размышляя над весьма важным вопросом, вставать или завалиться в кровать, предварительно сбросив подушку, и попытаться еще поспать.

Борьба была неравной, очень хотелось спать, тем более, что лег я всего-то четыре часа назад. Все уже было готово к отплытию, оставалось лишь дождаться прибытия какого-то Бахарева Никиту, которого Роман Воронцов очень просил взять с собой. Как я понял, этот Бахарев был то ли механик, то ли изобретатель доморощенный. Жил где-то на Урале, но прибыл сюда, чтобы чему-нибудь новому научиться. Как оказалось, Воронцов не слишком доверял немцу, которого нашли, чтобы строить его камнерезную фабрику, и он просил Бахарева проследить за процессом. Но, так как Никита сейчас был здесь, то и напросился поехать с нами в Киль, посмотреть, как там налажено какое-нибудь производство. Я разрешил, одним человеком больше, одним меньше, какая разница? Единственное, велел предупредить, что это все-таки не увеселительная прогулка, и в Киле может быть опасно. И вот, когда все ценные указания были розданы, и я ждал только, когда прибудет корабль, да Блюментрост изготовит запрошенный мною сироп, Бахарева перехватил Ломоносов и утащил его на стекольную фабрику, где их обоих, похоже, зашкурило.

Корабль прибыл три дня назад, и тянуть еще больше, было уже неразумно, когда выяснилось, что Бахарев еще не вернулся.