— Ваше высочество, я давно хотел у вас спросить, — Румберг встряхнул камзол и помог мне его надеть. К этому, кстати, быстро привыкаешь, одеваться с чужой помощью, я имею в виду. У меня есть преимущество перед некоторой частью других герцогов, королей и иже с ними — я в принципе могу одеться самостоятельно, но, учитывая микроскопичность моих исконных владений — это неудивительно, вон, говорят, что Екатерина 2, не к ночи помянута будет, вполне чулки штопает и полы моет, а что делать, если слугам платить нечем, и денег на новые чулки нет, не в драных же по грязному полу ходить.

— Спрашивай, что замолчал, — одернув полы камзола, я повернулся к Румбергу. Тот щеткой еще раз прошелся по полам камзола и отступил в сторону, оценивающе глядя на меня, неодобрительно косясь на короткий ежик блондинистых волос у меня на голове. Я пошел на этот почти революционный шаг, когда увидел пробежавшую по рукаву рубашки вошь. Одно упоминание этих тварей заставляло меня яростно чесаться, а тут такая черная, отъетая… За три дня цирюльник, обкромсавший меня почти наголо, наконец-то, успокоился, и уже не впадал в истерику, заламывая руки, а мое окружение вроде привыкло, во всяком случае, Штелин уже не вздрагивал, глядя на меня, а Криббе не ронял рапиру, как это случилось сразу же после стрижки, когда я явился к нему на урок. Только Саша Суворов, да Румянцев восприняли мой новый имидж, как нечто, достойное подражанию, и уже на следующий день на их головах красовались такие же ежики, что и у меня. Это было непривычно, но мне внезапно понравилось. Тем более, что нечто вроде этого я носил в своей прошлой жизни. Румберг же, закончил, наконец, выражать свое неодобрение, отложил щетку и снова повернулся ко мне.

— Ваше высочество, когда мы ехали в Петербург, с вами была коробка с солдатиками, это было единственное, с чем вы никак не хотели расставаться. Вот только, когда мы останавливались у русского посла в Речи Посполитой, коробки с вами уже не было. Я могу узнать, куда вы ее подевали?

— Наверное, перерос, — я пожал плечами. — Мне сейчас нужно о более серьезных вещах думать, а не в куклы играть. Я отдал коробку в Берлине какой-то девочке, с которой случайно встретился на постоялом дворе. Мы тогда в него въезжали, а она как раз уезжала. Забавная малышка. Я решил, что солдатикам будет лучше с ней, чем со мной. А почему ты спрашиваешь?

— Просто давно было интересно, куда они подевались, — слуга наклонил голову. — Я уж, грешным делом думал, что их украли.

Он пошел к двери, я же задумчиво смотрел ему вслед. Почему-то мне кажется, что этот вопрос был задан неспроста. Да и вообще, откуда такое странное увлечение герцога этими солдатиками? Наверное, это что-то значило, вот только я понятия не имел, что именно. Посмотрев на свое отражение в зеркале, я постарался выбросить странное поведение Румберга из головы, потому что мне предстояло сосредоточиться на более важных делах.

Не знаю, каким образом Криббе сумел рассчитать время, но входил я обеденный зал ратуши с последним ударом колокола, отсчитывающего время.

За столом сидело много народа, гораздо больше, чем та восьмерка, которая вот уже несколько дней подряд приходит ко мне во дворец, и пару часов мы проводим в теплой дружеской обстановке, выясняя, что происходит в герцогстве. Пока я не настаиваю на том, чтобы они ответили мне на несколько вопросов, возникших в результате нашего тесного общения, но скоро все сможет измениться.

— Ваше высочество, — из-за стола вскочил Олаф, — позвольте представить вам мою очаровательную супругу Марту. Я, не в качестве мужа, а в качестве члена городского совета, попросил ее быть на сегодняшнем вечере хозяйкой, и она любезно согласилась, — ну, еще бы фрау Марта отказалась, я с трудом сдержался, чтобы не хохотнуть. Краем глаза увидел, что Криббе и Румянцев, которые меня сопровождали, проскользнули за моей спиной и сели заняли свои места за столом.