Он кивнул, то ли своим мыслям, то ли ругани в трубке, потом спокойно сказал:

— Давай, Баранов, мне нужны самые олунительные твои минометчики. Принял. Жду, братан, — зло оскалился сержант, поднявшись на бруствер и глядя на окончательно выбравшегося из Вертуна монстра.

Откинув телефонную трубку связисту, Контуженный резко вытащил шашку из ножен и помахал над головой, подавая сигнал остальным, чтобы обратили на него внимание.

— Мордой в землю! — заорал он, махнув шашкой вниз и спрыгивая в окоп к нам, — А вы чего застыли⁈ К брустверу прижались, живо!

Я только и успел что накрыть лоток с лентами своей бренной тушкой, да пихнуть Сапронова в спину, чтобы он завалился на пулемет.

В эту же секунду сзади раздалось громогласное буханье, словно что-то взрывалось под нами на большой глубине, и задрожала земля. Свист подлетающих крупнокалиберных снарядов я ещё ни разу в жизни не слышал.

Тяжеленные, они на огромной скорости обрушивались на площадку перед Вертуном, от чего брустверы нашего окопа осыпались внутрь. Нас всех накрыло песком вперемешку с клочьями травы и земли, прилетевшими от места взрыва.

Не знаю, как там сержант, но меня хорошенько так оглушило, до звона в ушах. Даже звуки взрывов исчезли — только ровный тягучий звон.

После сегодняшних занятий и массированного обстрела Вертуна я думал, оглохнуть сильнее уже нельзя. Сейчас же перед глазами все плыло, и, словно этого было мало, следом раздались еще взрывы, но уже гораздо ближе. Эх, кажется, бедного гвардейца Центрова так и похоронят в этом окопе, засыпав окончательно.

Резкий толчок в плечо заставил меня повернуться к сержанту. Контуженный что-то кричал мне, но я его не слышал — в ушах был лишь звон.

Он показывал мне открыть рот и зажать ухо. С трудом, конечно, но я послушался, и новые взрывы прошлись гораздо легче, я теперь даже их услышал.

— Сапронов! Бесожопый ты безлунь, очнись! — орал Контуженный, подползая ближе к пулеметчику, но Макс бездыханным телом лежал на массивном коробе пулемета, — Да твою ж мать! Центров, крути давай.

Грозный откинул едва дышащего и оглушённого Макса в сторону и сам встал за гашетку, словно приняв упор лежа. Выпрямив тело и уперевшись ногами в заднюю стенку окопа, она всей массой навалился на пулемет и взялся за рукояти удержания, вдавливая гашетку.

Мне только и оставалось, что, открыв рот, зажать правое ухо одной рукой, а другой крутить рукоять досылания. Взрывы стали потише, но я не рисковал выглядывать.

Хрен знает, что там за месиво творится у Вертуна… Вдруг снежки уже совсем рядом, и через секунду влетят в окопы? Нет, я просто кручу ручку и слежу за спешным убыванием патронной ленты с лотка.

Наше воинское дело такое… Скажет сержант: «Всё, хана, враг в окопах!» — тогда и пойду врукопашную. А сейчас просто крутим ручку.

А Левиафан? Что с ним?

Всё же любопытство взяло верх, и я выглянул через бруствер.

Вертун не было видно, всё заволокло густым, едко-чёрным дымом. Он клубился, озаряясь всполохами какого-то пожара. Может, горела земля, или сам Вертун. Мне кажется, или что-то ворочается там внутри? В ушах звенит, ничего не слышу…

Не знаю насчёт Левиафана, но вот ордам снежков было глубоко насрать на крупный калибр. Они так и вылетали прямо из дыма плотной гурьбой, продолжая рваться к передней линии, разрываясь от шквального огня буквально перед окопами.

В отличии от нас, неумех, сержант изящно управлялся с пулеметом, даже не чувствуя его отдачи. Он попросту перемещал его из стороны в сторону, прицельно при этом вышибая целые группы тварей. Работал длинными очередями по двадцать патронов, двигая стволом по всему фронту.

Но он всё равно не успевал… Снежки разлетались на рваные осколки, но на место каждого тут же вставал новый.