Здесь стояли в основном ветераны, прекрасно знавшие, как вести бой, поэтому многие встретили снежков в рукопашную, едва лавина тварей прорвалась. У кого-то были дубинки с шипами, у кого-то кастеты, кто-то вообще отбивался ножом.

Окопный рукопашный бой — страшная вещь. Нас в караульной роте, конечно, обучали простым ударам, но я понял тогда только то, что в окопе нет разницы, как и куда ты бьешь.

Нет никаких правил. Никто не считает очки за попадания, как в детских играх. Можно сорок раз бить снежка ножом в живот, но если монстр останется жив, он тебя загрызет… Поэтому главное для солдата — выжить.

— Све-е-ет любимых очей, — едва слышно застонал Михайлов, нервно оглядываясь и запрыгивая в окоп. — Ви-и-ижу сквозь сотни ночей! Мы льем алую кро-о-о-вь… За страну, за Луну, за любо-о-овь. Подними магострел, не робей, бьем тварей, спасаем людей. За свет любимых очей, что виден сквозь сотню ночей!

Я покосился на Михайлова, усмехнувшись уголком рта. Песенку эту я знал, и раньше не любил. Но этот певец её так хорошо поправил, убрав из текста ненавистных Лунных, что я и сам чуть не начал подпевать.

— Отставить песни, — крикнул Контуженный, медведем крутясь по окопу и перешагивая тела, — Отделение! К бою!

Нам только и оставалось, что занять свои позиции.

В наш передовой окоп набилось по меньшей мере человек двадцать. И это не считая то и дело сползающих в окоп бойцов с белыми повязками на рукавах. Ну, то есть, сейчас от грязи и запекшейся крови повязки стали черными, но кого волновала такая мелочь?

Стрелки-санитары вытаскивали тела и останки загрызенных бойцов из окопов, чтобы освободить нам пространство для маневра, а также чтобы парней, уже отдавших свою жизнь за защиту, не сожрали окончательно.

Когда мы замерли на позиции, и тело успокаивалось после беготни и исполнения приказов, а в голову опять начинали лезть лишние мысли, я старался не смотреть по сторонам.

Потому что здесь ребят подрало куда сильнее. Если в заднем окопе были просто укушенные, с немногочисленными рваными ранами, то здесь тела представляли собою кровавое месиво. Вспоротые животы, вскрытые горла, перекушенные руки, оторванные части тел. То и дело в траншее можно было наступить на чью-то кисть, которую откусил и выплюнул снежок…

Снежки, мать их лунную! Что-то эти подвывания из дыма будто бы стали усиливаться, или мне кажется? Как-то незаметно тишина над низиной перестала быть тишиной.

Я зажмурился, слушая своё сердце… Центров, чтоб тебя, просто смотри на свою ручку пулемёта.

— Вывертыш на двенадцать. Пулемет, огонь! Дави сектор! — проорал Грозный.

И следом протяжный вой… Да луну мою налево! Опомнившись, я тут же принялся крутить рукоять, подавая ленту с лотка и прижимаясь плечом к стенке стрелковой ячейки, чтобы Макс мог перешагивать из стороны в сторону, перенося огонь по фронту.

Ну, теперь уже точно не тихо…

— Правее и ниже бери! — заорал снайпер, вклинившись в соседнюю стрелковую ячейку, — Ты ж огняшами не с горки садишь, видишь, поток ровный⁈ По низине стелется!

— Ма-а-акс! — я хлопнул напарника по плечу, сбивая прицел и донося увлекшемуся пулеметчику корректировку.

Внезапно что-то вновь громыхнуло что-то со стороны Вертуна. Какого? Я невольно обернулся в сторону взрыва, не увидел ничего, кроме дыма, но вдруг услышал в какофонии хлопков и выстрелов пронзительный свист… Кажется, что-то падает с неба.

— Минометка откатилась, — ехидно ухмыльнулся Макс, прервав стрельбу, чтобы я сменил ленту, — Хана затаившимся.

А потом земля задрожала. От каждого прилета наше пулемётное гнездо сотрясалось, угрожая засыпать брёвнами. Свистящие мины сыпались сверху, словно огромный незадачливый грибник принялся вытряхивать из своего лукошка мухоморы.