Палаточный лагерь. Аэродром «Буни».

Как оказалось, про нас не то, чтобы забыли… Про наше прибытие никто вообще не знал.

Контуженный сначала таскал нас по разным полуразрушенным домикам, где нас в девяти случаях из десяти просто посылали на хер — никто посреди ночи не хотел оформлять командировочников. Причем им было совершенно насрать, что мы — разведка, и что на позиции должны уезжать первыми уже завтра.

Наконец, среди общего бардака нашелся более-менее адекватный офицер, знакомый Контуженному по какой-то другой командировке, и он согласился устроить нам обзорную экскурсию по бюрократическому аду. Поэтому командир роты спокойно передал свою троицу Грозному, а сам отправился разбираться с какими-то анкетами. Мы же с сержантом остались оформить личные дела и проштамповаться в местном штабе.

Это была огромная палатка, наиболее приличная из имеющихся, в которой стояло с десятка два столов и сидело два полусонных дежурных, читающих какие-то газеты. Сопровождающий нас офицер даже не обратил внимание на то, что двое рядовых не соизволили поднять свои задницы с кресел.

— Наши бы уже стояли по стойке «смирно», — тихо прошептал Макс, подтверждая мои мысли. Не один я был удивлен такому наплевательскому отношению к субординации.

— Здесь свои правила, — спокойно ответил Грозный, ожидая, пока его знакомый достанет необходимые печати, — Ты же не вскакиваешь, когда мать заходит в комнату, пока ты спокойно лежишь на кровати? Они у себя дома, а мы — лишь так, назойливые гости, которые скоро уедут.

Как оказалось, наши личные дела уже сюда доехали, и теперь мы занимались тем, что раскладывали документы всей нашей роты по столам, расписываясь в куче журналов. Инструктаж, прибытие, получение оружия и боеприпасов… да сгинь моя Луна!

Я довольно быстро потерялся в этой стопке, уже не обращая внимание на названия журналов, и просто расписывался за десяток выбранных мной фамилий. Сначала я ещё старался, но довольно скоро моя рука просто черкала каракули. Максон тоже пыхтел рядом, пытаясь своими лапищами попадать в тонкие колонки.

— На хрен! — проворчал он, морщась от боли в пальцах с непривычки, — Уж лучше с пулемёта по снежкам строчить, чем вот это вот…

— Это да, — вяло ответил я.

* * *

Покончив с бумагомарательством, мы взяли все личные дела — а это чуть больше шести стопок из папок толщиной с кулак — и понесли в санчасть.

Местные медики расположились на первом этаже бывшего двухэтажного дома, который чья-то артиллерия когда-то превратила в барак с плоской крышей.

Вообще здесь всюду виднелись следы давних боев. Множество пулевых выбоин в стенах, воронки на земле и следы от попадания зажигательных снарядов. Но Контуженный даже не дал нам ни оглядеться, ни поразмышлять над этим, подгоняя к дверям.

Сонный лейтенант, одетый в брюки синего цвета и белую майку, только с третьего раза понял, что вообще от него хотят. И с пятого согласился оформить медицинские книжки…

Военные почему-то упорно не хотят работать ночью. А если и работают, то с желанием поскорее закончить. Поэтому все наши книжки были оформлены как под копирку: все здоровы, с высшей категорией годности, и, конечно же, привиты от местных заболеваний.

В итоге каждая стопка увеличились раза в полтора, поскольку в делах теперь появились медкарточки. Таскать это все на руках было уже невозможно, поэтому Грозный, после небольшого переругивания с медиками, выбил нам пару носилок для раненых.

По факту просто две жерди, на которых прикреплена плащ-палатка, однако с ними было действительно проще. Так что вскоре мы вернулись обратно к своим палаткам, чтобы раздать каждому его бумажки.

Теперь народ мог заполнить свои анкеты, объясняя в них, какого хрена он покинул пределы родной Красногории.