Но мужчина резко оттолкнулся и мощными гребками поплыл к берегу, словно сбегал, словно сама холера гнала его.

Эрика же не могла сдвинуться с места. Тело словно растаяло в той неповторимой новизне ярких чувств, нежности о которой не могла помыслить, не то что представить. Дрожь и волны тепла, еще будоражили ее, а разум, душу не отпускало потрясение, глубокая нирвана – иначе она просто не могла назвать произошедшее. Впрочем, даже это слово не отображало в полной мере тех ощущений, которые она испытала.

Девушка оттерла лицо дрожащей рукой и посмотрела в спину Майльфольма. Он выходил медленно, будто гири привязали к ногам, но ни разу не обернулся.

Эрика нехотя поплыла к берегу, слабо еще соображая зачем, куда. Тело так и не отпускала сладкая дрожь, тепло и нежность, а душу словно все еще ласкали, словно она все еще была отдельно от тела и парила, летела счастливая в объятьях любимого.

Любовь. Теперь Эрика знала что это.

Сколько книг было написано на эту тему, сколько она прочла, сколько просмотрела фильмов, но не верила, не знала. Сколько раз казалось, любила и была уверена – любит. Но только сейчас поняла – не любила, просто не знала что это. Самый бурный роман ее, самая пиковая страсть, были, что игры пиявок в болоте по сравнению с тем бесконечным небом, что она получила за миг и всего лишь за взгляд пару минут назад.

Это было прекрасно в масштабе галактики, и невозможно как цветение кактусов в холодильнике. Но это случилось с ней.

Эра сидела на песке, обняв колени руками и тупо смотрела в воду, не понимая где находится, зачем. Она все еще была частью стража, как его часть была с ней.

Конечно, она читала про любовь, конечно, видела, конечно, слышала, но разве верила, разве понимала, разве все те, кто говорил о ней, писал, снимал фильмы понимал колоссальность и бесконечность нежности, бескорыстной, вольной, что вложено в простое слово – любовь. Разве могли постичь все чудо ее, что априори не могло вместиться в него, столь блеклое и неопределенное по сравнению с истинной, которая таится за ним.

Девушка долго не могла прийти в себя. Но понемногу потрясение отпускало и появилось осознание, не менее шокирующее, но тем более ужасающее.

Она одевалась еле сдерживая слезы. Ей впервые казалось что-то кощунством, и именно его совершил Майльфольм.

Она не могла осуждать его, но не могла и понять. За каких-то десять минут она постигла, казалось всю суть бытия, всю глубину той нирваны, о которой понятия не имела, и той бездны, о которой не могла и подумать.

Любовь и кощунство – два слова, смысл которых она постигла заново и словно заглянула за завесу величайшей тайны, словно была удостоена самого великого чуда. Удостоена с Майльфольмом. Но она это поняла, а он нет. Она приняла, а он отверг. И это было выше понимания Эрики.

Что могло заставить его отказаться от дара, что дается избранным, и в этом она была абсолютно уверена. Им двоим дано было познать, чего никогда не знали и не узнают миллионы, миллиарды живущих на этой или на любой другой планете. Как можно было отказаться от подобного?

Какой сдвиг произошел в его уме, что напугало или напрягло, что вообще могло встать против доверенного им чуда?

Она не могла найти ответа, его просто не было. Ничего что могло бы отвергнуть столь великое. Ведь оно должно быть как минимум равно, а такого не было, сколько не ищи. Страх? слишком жалок.

Только одно объяснило бы поведение Майльфольма – он не чувствовал, что чувствовала она. Чудо коснулось только ее.

Это бы оправдало бы его, это примирило, дало понимание, хоть обиду за мужчину, что его так обделили. Но в глубине души Эрика была уверена – чудо было даром для двоих и на двоих поделено. И Майльфольм летел, как и она, как она ласкал ее душу своей и познал любовь в самом высшем и чистом ее проявлении, получил то чудо, за которым весь мир, все радости и беды – ничто.