Эрика медленно застегивала куртку не чувствуя этого, автоматически, не понимая зачем.

Для нее имело значение только одно – произошедшее. На смену шоку пришло глубочайшее разочарование, какого она не ведала даже в юности, когда вступила во взрослую жизнь и потеряла "розовые очки".

Тот факт что мужчина отверг чудо говорило не о его черствости, кощунстве или о чем-то плохом о нем, это говорило о его отношении к ней. Он отверг не чудо, а ее. И было особенно горько чувствовать себя ненужной после того, как ощущала его нежность и бесконечную силу души.

Понятно, что насильно мил не будешь, но до воя было жалко упущенных мгновений и чуда, что словно втоптали в грязь из какой-то ерунды – не милая.

Ты немилая, – как приговор прошептала Эрика, пытаясь свыкнуться, принять вердикт.

Разобраться – факт. Даже если мужчина не чувствовал того что она, не понял доставшегося им на двоих, то как иначе объяснить более понятное, поддающееся аналитическому и психологическому анализу – то что он, нагой, мужчина, уходит от нагой женщины даже не пытаясь коснуться ее пальцем, даже жеста не сделав в ее сторону.

Ответ один – не греет, не зовет; нежеланна, немила.

Обида сменилась грустью столь же глубокой, насколько высоким был полет в вершинах любви и нежности.

Эрика замкнулась. Она пыталась сдержать себя, но обида рвалась сама, наворачивалась слезами и мысленной тирадой объяснений.

Но что спросишь?

Майльфольм не смотрел. Молча, затушил костерок, закрыл дерном угли так, что и не разберешь, была ли здесь стоянка, и двинулся вдоль затона.

Эрика шла за ним, но хотела уйти от него. Душа рвалась и к мужчине и от него. Любовь в истинном ее проявлении оказалась мучением не желающим знать полутона.

На привале, ближе к обеду, мужчина усиленно пытался скормить ей каравай и вяленое мясо, но столь же усиленно прятал глаза.

– Я совсем тебе не нравлюсь? – прошептала Эрика, боясь ответа "да" и все же желая определенности. Всего полдня, а ее измололо, словно она век горела в аду.

Майльфольм с минуту рассматривал свои колени, а она его макушку, и вот вскинул взгляд. Миг, как ожег. Миг – глаза в глаза – и он вскочил, стремительно ушел в сторону, побежал вниз к воде, словно забыл там что-то важное. А Эрика сжала зубы и смотрела остекленевшими глазами перед собой. Она видела все, что было в его глазах – боль, безысходность, раздирающие сомнения и желание, против которого он боролся из последних сил.

Девушка поняла одно – она мучает его. Мучает тем, что спрашивает, тем что рядом, тем что нужно выбирать. Она ему как петля на шею, как крышка гроба.

А он – ей.

Эрика непонимающе посмотрела на кусок вяленого мяса в своей руке и отложила его на мох. Встала и пошла вверх в гущу леса, набирая скорость. Вскоре она уже бежала в ровном быстром темпе, не разбирая дороги, не понимая куда. Это было неважно. Она бежала от него и от себя, от того чуда, что досталось им, но видно не по праву. Бежала от ненужности тому, кто нужен. От муки и обиды, от слез, что невольно наворачивались на глаза. Она освобождала его от выбора и сомнений, от страха и боли. Она уходила, чтобы он остался, чтобы осталась гордость и свобода выбора, чтобы не нужно было объясняться и гнуть себя, ставя в неловкое положение.

Она бежала от боли отвергнутой и фальши. От необходимости, что-то говорить и вымучивать улыбки и делать вид, что все как было и ничего не было.

Единственное от чего она не убегала и не мыслила сбежать – от чуда, что ей досталось познать. И только за миг его стоило пройти сто раз путь после.

Бежала в мир любимого, что светился в его глазах, бежала, чтобы сохранить чудо и не изгадить пошлостью разборок и выяснений, обыденностью существования, вынужденностью терпения.

Открывшаяся ей истина изменила ее и возвращения назад быть не могло.