– Даже не знаю… – сказал я. – План совершенно самоубийственный. С парой пунктов я не согласен.

– Ладно.

– Не хочешь подключиться? – я кивком показал на столик с прибором для односторонней связи.

– Нет пока. Сперва расскажи в общих чертах. Так сказать, своими словами.

Я уселся напротив него, взял лимон и покатал между ладонями.

– Тысячи людей. Все – из чуждой нам культуры. Процесс работает, но ты опробовал его только на двадцати американцах. Причем на двадцати белых американцах.

– Не вижу причин ожидать, что здесь могут проявиться какие‑нибудь национальные или расовые различия.

– Они тоже так считают. Но доказательств обратного просто не существует. Представь, что тебя подключат сразу с тремя тысячами буйных сумасшедших?

– Это вряд ли. Согласно науке общения, мы должны были бы сперва провести эксперимент с небольшой группой людей, но нам просто некогда этим заниматься. Мы сейчас делаем не науку, мы делаем политику.

– А кроме политики, как еще можно назвать то, что мы делаем? – спросил я.

– Не знаю. Может быть, социальное благоустройство?

Я принужденно засмеялся.

– Я не стал бы так говорить при социальных работниках. Сравнивать такое – все равно что ремонтировать телевизор с помощью лома и кувалды.

Марти делал вид, что полностью поглощен нарезкой лимонов.

– Но ты по‑прежнему согласен, что сделать это надо?

– Что‑то делать надо. Пару дней назад мы все еще прикидывали наши возможности. А сейчас мы как будто бежим по скользящей навстречу дорожке – и остановиться не можем, и вперед никак не продвинемся.

– Согласен, но вспомни, мы ведь вынуждены были так поступить. Джефферсон подтолкнул нас к краю дорожки, а Инграм запустил машинку на полные обороты.

– Ага. Моя мама говорила: «Делай хоть что‑нибудь, даже если это неправильно». Наверное, мы сейчас как раз в такой ситуации.

Марти отложил нож и посмотрел на меня. – На самом деле все не так. Не совсем так. У нас есть еще одна возможность – сделать все достоянием гласности.

– О проекте «Юпитер»?

– Обо всем. По всей вероятности, правительство скоро прознает, чем мы тут занимаемся, и раздавит нас. Этого можно избежать, если мы успеем оповестить общественность.

Странно, что я даже не принял во внимание этот вариант.

– Но мы никак не можем рассчитывать на стопроцентный успех. Возможно, примерно половина людей и согласятся на такое. И окажутся в воплощении кошмарных грез Инграма – стадо овец, окруженное волками.

– Все даже хуже, чем ты думаешь, – признался Марти. – Кто, по‑твоему, держит под контролем средства массовой информации? Не успеем мы завербовать первого добровольца, как правительство представит нас в таком свете, будто мы – чудовища, моральные уроды, которые добиваются мирового господства. Пытаются контролировать сознание людей. На нас объявят охоту, нас линчуют.

Марти покончил с лимонами и налил равные количества сока во все три кувшина.

– Понимаешь, я думал об этом целых двадцать лет. Эту головоломку невозможно распутать: для того, чтоб кого‑нибудь гуманизировать, надо вживить ему имплантат. Но как только кто‑нибудь из нас подключится в полном контакте, тайна сразу же будет раскрыта. Если bi у нас была прорва времени, можно было бы попробовать устроить это по типу сектантских ячеек, как у светопреставленцев. Поработать над модификацией па‑яти всех наших последователей, кроме тех, кто окажется на самой верхушке пирамиды, так чтобы никто не знал ни про меня, ни про тебя. Правда, для модификации памяти необходимы специальные навыки, оборудование, время.