|
Как-то он поспорил в партийном клубе. «Что произойдет, если будет утрачен светский характер власти?» — спросили его. «Что произойдет? Прощай тогда Мустафа Кемаль и революция», — ответил Музафер. Его длинноносый, равнодушный оппонент беззвучно засмеялся и сказал: «Вот ты как думаешь. Выходит, ты не веришь в необходимость революции?» — «Нет, нет, что ты…» — «Хорошо, тогда во имя чего мы пролили столько крови? А гражданская война и ее осознание? — И став вдруг серьезным, закончил — Самое важное — это наша жизнь: моя и твоя. И при этом совершенно безразлично, какой характер будет носить государство, которое ее обеспечит, — светский или шариатский… За твое здоровье!» — «Ну, а народ? Бедняки?» — пытался возразить Музафер. — «Плевать на них!»
— О всемогущий аллах! — вздохнул Ясин-ага. — Как знать, может, пророк Махди явится от рода Рамазанова? Безбожие — плохая штука. Твой покойный отец… Музафер остановил его нетерпеливым движением. — Ладно, ладно. Ты все-таки позови мне имама. Или… постой. Гюлиза-а-ар! Гюлизар отозвалась из-за двери. — Рамазан там? — крикнул Музафер. — Позови его ко мне! Он обернулся к Ясину. И хотя он по-прежнему не верил во всю эту чертовщину с явлением Махди, сказал, просто чтобы доставить удовольствие старику и Хафызу-Тыкве: — Займись-ка этим делом сам, Ясин. Найди Джемшира, расскажи ему обо всем. Подкинь ему несколько курушей… — Сколько ему дать? — Откуда я знаю? Этот тип продает своих дочерей за деньги, падок на деньги, проходимец. — А если он запросит несколько тысяч? — Хватит ему за глаза и одной тысячи, и этого даже много. Но чтобы дочь Джемшира была у нас! В дверях Ясин-ага столкнулся с мрачным, расстроенным Залоглу. Огромные усы племянника, ультрамодные галифе и триполитанский кушак привели Музафер-бея в ярость. — На кого ты похож? — Музафер-бей даже привстал. Залоглу растерянно оглядел себя. — На кого, дядя? — Еще спрашивает! — он выругался. — Ты что, не в ладах с зеркалом? Что это? — он ткнул пальцем, показывая на сапоги, галифе, усы. — Это, это? Сморчок, а туда же — форсить! Залоглу понурил голову и стоял, боясь шелохнуться, боясь сделать или сказать что-нибудь невпопад. Музафер-бей вскочил с кровати, порылся в ящике стола и с ножницами в руке подошел к Залоглу. — Вот так! — рявкнул он и срезал один ус, другой. — Не желаю, чтобы мой племянник походил на ружейников Абдула Хамида… Залоглу весь дрожал. Он не мог представить себя без усов иначе, как совсем маленьким, жалким и ничтожным. — Этот имам говорил о каком-то видении… Что за видение? — прогремел зычный голос Музафер-бея. — Не знаю, — заикаясь пробормотал Залоглу, — мне ничего не известно… В дверях появился Ясин, Музафер-бей обратился к нему: — Какое там видение явилось, Ясин-ага? Расскажи ему. Ясин-ага не понял ситуации: — Я ведь уже рассказывал тебе, Рамазан-бей, — сказал он, поворачиваясь к Залоглу. Музафер-бей набросился на племянника. — Так что ж ты говоришь, что не знаешь, что тебе ничего не известно? Он, оказывается, рассказал тебе? Залоглу казалось, что он тает и становится все меньше и ничтожнее. Он дрожал и непрерывно менялся в лице. Он подумал о Гюллю: только бы она не увидела его таким. |
