— Уходи, убирайся вон! — закричал Музафер-бей. — Дрянь, лгун бесстыжий!

Залоглу выскочил из комнаты.

Музафер-бей кричал!

— Это все его, этого сукиного сына штучки. Все ясно. Он пошел к имаму, стал умолять его, тот и придумал всю эту историю с видением. Зря мы обидели имама. А этот Залоглу, сукин сын, оказывается, курит гашиш и чем только не занимается.

— Не знаю, господин мой, — сказал Ясин-ага. — Не видел, не слышал.

— А вот мне докладывали. — Музафер перевел дух. — Но как бы там ни было, займись этим делом и жени этого типа. Увидел девчонку — и, должно быть, влюбился… Джемшир нам не чужой. Подкинуть ему несколько курушей… А девчонка, смотришь, и прикрутит хвост нашему шалопаю, будет больше дома сидеть, делом каким займется. Понял?

— Понял, хозяин.

— Ступай, извинись перед ним!

X

Хафыз-Тыква, увидев в окно Ясина-ага, озабоченно ковылявшего к его дому, мигом забрался на постель, накинул на плечи одеяло, надел на голову расшитую парчой тюбетейку и, закрыв глаза, раскачиваясь из стороны в сторону, стал бормотать себе под нос молитву.

Ясин-ага вошел. Видя, что имам молится, он остановился у порога в почтительном молчании. «Благословенный, — умилился Ясин, — как истово он молится! Как можно было грубо обойтись с таким набожным, любимым рабом всевышнего. До чего мы дожили, о аллах! И как не помянуть добром прошлое, и кто ведает, какие испытания уготованы нам в будущем? Возьми мою душу, аллах, но не дай глазам моим увидеть еще худшие дни».

Хафыз-Тыква, закрыв глаза и сдвинув брови, продолжал сосредоточенно взывать к аллаху. Его монотонное причитание перешло в глухое ровное гудение. С каждым новым словом молитвы он распалялся все больше и больше.

«О благословенный, — думал Ясин-ага. — С какой страстью он творит свою молитву. А ты, Музафер-бей, обидел такого человека! Словно он не сын своего отца… Эх, минувшие денечки! Да случись при жизни покойного добродетеля прийти святому имаму и завести речь о пророке Махди, ему не пришлось бы выслушивать грубости. Нет, покойный оказывал уважение каждому, будь то хаджи, ходжа или дервиш. Потому и были все счастливы, уважали друг друга, не знали, что такое нехватка хлеба насущного. А теперь? Погрязли в распутстве…»

Отрешенный вид почтенного имама вконец умиротворил Ясина-ага, он тоже закрыл глаза, как Хафыз, и точно так же, раскачиваясь из стороны в сторону, стал бормотать известные ему молитвы намаза. А так как он знал их немного, то, пробормотав последнюю оставшуюся в памяти, начинал все сначала, не забывая при этом поглядывать изредка на его светлость имама.

Но вот имам замедлил чтение, пришел в себя и, наконец, совсем умолкнув, открыл глаза. Они остановились на Ясине, и с хорошо разыгранным удивлением имам спросил:

— Ты был здесь, Ясин-ага?

— Да, я был здесь, ваша светлость, — согнувшись в поклоне ответил Ясин-ага таким тоном, словно он сам, а не его хозяин, обидел имама.

— Прошу тебя, — Хафыз показал рукой на место рядом с собой.

Ясин-ага поднялся по лесенке из трех ступенек на возвышение, где имам устроил себе постель, и робко присел рядом.

— Ах, имам-эфенди, вы не можете себе представить, как мне стыдно перед вами…

— Что с тем делом? — прервал его Хафыз-Тыква.

Ясин растерянно заморгал, но, сообразив, что интересует имама, ответил, что «все, слава всевышнему, обошлось».

— Образумился, стало быть, Музафер-бей?

— Образумился, и все благодаря вам…

— Благодаря всевышнему! — поучительным тоном поправил его имам.