Женщина прижала палец к губам.

— Доченька, дитя мое, еще услышит кто-нибудь, подумает бог знает что. Довольно нам сраму. Ведь нет еще никакого повода говорить об этом… — И она умоляюще посмотрела на дочь глазами, окруженными синими кровоподтеками, следами недавних побоев.

— Если отец велит наставлять меня, уговаривать, ты не соглашайся. Пусть сам мне все скажет! А ты ни во что не вмешивайся, — не унималась Гюллю.

«Легко сказать: „не соглашайся“. Разве муж спрашивает согласия. „Ступай, скажи…“ — вот и весь его разговор».

— Удивляюсь я, глядя на вас… Отец с Хамзой сумасшедшие, а ты — нет чтобы смолчать, покориться, норовишь на своем настоять.

Гюллю вспыхнула. Она не могла говорить спокойно и почти кричала о том, что ни за что не покорится, не позволит собой командовать ни отцу, ни брату.

Женщина покорно и испуганно молчала.

Решид нашел Джемшира в доме второй жены, албанки Шюкрю. Он сидел, развалившись на тахте, а вокруг него собралось все женское сословие квартала. Так бывало всегда. Едва заявлялся Джемшир, как его окружал весь двор, женщины молодые и старые, и начиналась болтовня, сыпались шутки, раздавался хохот. Сам Джемшир смеялся мало. Он лежал, развалившись на тахте или на разостланном прямо на земле минде́ре и милостиво принимал знаки внимания, охотно оказываемые ему женщинами. Иногда он шутя обнимал ту, что поближе, и тогда поднимался страшный визг.

Вошел Решид, и умолкло веселье. Он вытащил Джемшира из круга плотно обступавших его женщин и молча увел с собой.

Албанка Зюльфие зло перекинула через плечо свои длинные черные косы и первая обругала Решида. Эхом отозвались остальные. Они наперебой бросали в адрес Решида самые обидные прозвища.

— А сам тоже хорош, — сказала одна из женщин, имея в виду Джемшира, — так и смотрит в рот этому злосчастному брадобрею. А тот водит его за ручку, будто маленького. И чего твой Джемшир нашел в этом цирюльнике? — набросилась она на Шюкрю.

Джемшир опьянел без вина от новости, принесенной Решидом. Он так стиснул цирюльника, что тот помертвел и глазами умолял отпустить его.

— Значит, не сегодня-завтра пятьсот лир у нас в кармане! — орал Джемшир.

— Ну да!

— Целую твои глаза, брат Решид. Клянусь, ты мне дон роже отца родного…

Они пошли рядом.

— Сначала он заговорил о пятистах лирах, — сказал Решид. — Нет, думаю, не пойдет. Говорю: дядюшка, да это же его самая любимая дочь, да и самая красивая. Восемьсот лир, говорю, предлагали за нее, не отдал. Ну да ты знаешь, Джемшир, стоит мне только рот открыть, слова сами льются…

— Как автомат, ей-богу… — восхищенно согласился Джемшир.

— Вот именно! Прижал я его, запутал совсем. Так что, Джемшир, как не считай, а триста лир — мои! Заслужил.

Джемшир остановился. Это ему не понравилось.

— В долг, конечно, — поправился Решид. — У тебя так просто, без возврата, я не возьму.

— Да пошлет тебе аллах здоровья, — промычал Джемшир. — Значит, святого Махди… родит наша дочь? — уже другим, снова повеселевшим тоном спросил он.

— Так ведь имам сон видел.

— Знаю, знаю, но…

— Не верится?

— Не то чтобы не верится.

— Станешь дедом святого Махди… Считай, твоя жизнь на том свете обеспечена, безбожник!.. Ну хватит, грех так говорить. Что нам святой Махди?.. Нам бы в имении поселиться.

Глаза Джемшира блестели.