Гюллю утвердительно кивнула головой.

— А отец?

— И отец есть.

— Брат есть?

— Старше меня на год.

Ну и попал же ее сын. «Она любит меня, и я ее люблю, говорю тебе, чтобы ты знала», — вот все, что сказал сын. Если отец с матерью согласны, все и было бы как у людей: сказали бы — приходи сватай! А то втихомолку. И брат, видишь, старший есть. Сохрани, аллах, от беды. Родители-то девчонку могут назад потребовать, да еще упекут Кемаля в тюрьму.

Старуха совсем расстроилась.

Как увидела — девушка из такси выходит с узелком, на сердце и лег тяжелый камень. Не дай бог, принесет она беду, ее сыну.

Старуха встала и заковыляла в комнату. Гюллю посмотрела ей вслед. Пакизе сказала про свекровей: «Пусть провалится самая лучшая из них!» Пакизе права. Старуха явно недовольна ее приездом. Бамия сушеная. Господи, только бы все хорошо кончилось!

Старуха вернулась с банкой красного перца, присела на корточки у очага, корявыми пальцами захватила щепотку, другую, бросила в суп. Задумчиво закрыла банку.

— Тебе сколько лет?

— Шестнадцать.

— Вай, вай! Ах, дитя мое. Неразумная молодость… А ты подумала, чем все это кончится? А если придут полицейские и заберут моего сына в тюрьму?!

Гюллю гневно вскинула голову.

— Не бойся, ничего не случится. Я знаю, что сказать полицейским. Твой сын не увозил меня, я сама убежала к нему. И точка!

Старуха вздрогнула. Дерзкие они какие, городские-то… Не-е-т. Ей бы такую невестку, как Фаттум, тихую, скромную. Кроме Кемаля и не знает никого. А как она, бедняжка, побледнела, когда увидела с Кемалем незнакомую девушку… А когда поняла, в чем дело, слезы так и брызнули из глаз, и лицом вся белая такая стала…

Старуха тяжело поднялась, смахнула слезу, навернувшуюся на глаза, и пошла из кухни.

— У, старая… — Гюллю проводила ее обиженным взглядом. — Есть ли у меня отец, есть ли у меня мать, сколько мне лет, вдруг придут полицейские… Ни за что я с тобой жить не стану! К соседям, наверно, пошла мне косточки перемывать.

Мать Кемаля остановилась у двери Дакура и позвала: «Фаттум!»

Фаттум плакала, положив голову к отцу на колени. Она плакала с самого утра, когда увидела девушку, которую Кемаль привез из города в такси. Старый Дакур был опечален не меньше дочери. Его сладкие мечты рухнули разом. Не объединить теперь огородов, не нянчить ему внуков. А Дакуру хотелось уйти из этого мира спокойно, оставив любимую дочь счастливой. Теперь надежды рухнули.

— Выйди, доченька, тебя зовут, — попросил Дакур, когда за дверью послышался голос старой Марьям. Но Фаттум только потрясла головой — тетушка Марьям теперь чужая свекровь…

— Фатту-ум…

— Выйди, доченька, выйди, нехорошо так! — уговаривал Дакур. И когда Фаттум не отозвалась, подложил под голову дочери подушку, встал, пошел открывать сам.

Он посторонился, давая дорогу старой Марьям. Фаттум вытерла глаза, чтобы мать Кемаля не видела ее слез. Но тетушка Марьям направилась прямо к ней, обняла ее и заплакала сама. Теперь уже нечего было скрывать. Все трое оплакивали свои разбитые мечты.

Первым заговорил Дакур.

Он потер глаза, сел, достал табакерку, свернул толстенную самокрутку, закурил и сказал, что против воли аллаха не пойдешь.

Старая Марьям, всхлипывая, села напротив Дакура рядом с Фаттум. Девушка не поднимала головы, из глаз ее катились крупные горькие слезы. Дакур снова нарушил молчание:

— Пошли, аллах, им счастье! Раз уж они полюбили друг друга…

Старая Марьям подняла глаза на Дакура.

— Не знаю, что и сказать.