– Вы об эпилепсии?

– Не только. Честно говоря, не понимаю, как в подобной семье мог уродиться такой ребенок!

– Какой – такой?

– С тонкой душевной организацией, вот какой.

– Вы знали его мать?

– Нет, она погибла задолго до того, как Рома попал к нам.

– Погибла?

– Попала под поезд.

– Ужас какой!

– Там… темная история какая-то.

– Почему – темная?

– Да я толком и не знаю!

Лере показалось, что собеседница недоговаривает, однако она не стала настаивать: в конце концов, смерть матери Романа Вагнера не имеет отношения к дню сегодняшнему.

– А кем был его отец? – поинтересовалась она.

– Понятия не имею, я встречалась только с дедом. Из-за частых припадков Ромы он совсем отчаялся, не понимая, что делать. У нас ведь тут медицинские услуги ограничены, а ездить в Питер у него возможности не было: семья жила бедно. Вот кто-то и присоветовал дедушке обратиться к нам.

– Неужели Рому не лечили, ведь эпилепсия – не такой уж редкий диагноз! – воскликнула Лера.

– Что вы, у нас даже обследование пройти целая история – надо ехать в Санкт-Петербург! Кроме того, проблема не только в эпилепсии, ему еще аутизм ставили!

Вот это новость! Лере Роман и в самом деле казался странноватым, но аутизм – это уже из ряда вон!

– Почему Рома попал в психушку? – задал вопрос Севада. – Для того чтобы отправить ребенка в такое заведение, необходимы веские основания!

– Видите ли, я сказала, что Рома был… необычным, и это правда: иногда он пугал меня!

– Пугал?

– Это трудно описать. Он держался в стороне от остальных детей, и не потому, что его обижали: они тоже боялись!

– Почему?

– Я часто ловила на себе Ромин взгляд.

– И это вас пугало? – не поверила Лера.

– Он смотрел так, словно что-то знал о тебе, что-то… что-то плохое, постыдное! Расскажу один случай. У меня мама умерла, а муж, вместо того чтобы помочь с похоронами и дочкой, запил. Я совсем вымоталась, злилась на весь мир, на мужа, на ребенка. Мама была самым дорогим для меня человеком, и я тяжело переживала ее смерть. Директриса дала мне три дня за свой счет, и на четвертый день пришлось вернуться к работе, хотя я не чувствовала в себе сил заниматься чужими детьми…

Патрушева прервалась и громко высморкалась в платок, после чего промокнула его краешком сильно слезящиеся глаза.

– Вы меня осуждаете? – спросила она, глядя на Леру.

– Я? – удивилась та. – Я восхищаюсь такими, как вы: когда от детей отказываются их собственные родственники, вы заботитесь о них, стараетесь дать то, чего они не получили дома… Нет, я ни в коем случае вас не осуждаю!

– Знаете, иногда мне кажется, что я все делаю правильно, а иногда… Ну, в общем, как с Ромой. Так вот, я вернулась, значит, на работу, немного отвлеклась, только Рома вел себя странно. Ну, он, в принципе, никогда не выказывал особого дружелюбия, но в тот день… Понимаете, в тот день я постоянно ощущала на себя его взгляд – тяжелый такой, не детский совсем. Я даже поймала себя на мысли, что он узнал о маме, но это невозможно: только директриса была в курсе, а она ему сказать не могла! А Рома, он как будто сторонился меня больше обычного. Он вообще не любил, когда к нему прикасаются, в отличие от других детей, но в тот злополучный день он словно бегал от меня, стараясь находиться как можно дальше.